Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


каком-то раскаянии, исправлении. Аввакум болтал: "царь добрый был человек," но
прельстил его Никон, "омрачил, ум отнял," "напоил вином своей ереси, и царь пьян
стал, не проспится." Жалеть его приходится, но это не оправдание. Активные
виновники разрухи, корыстные и циничные, не заслуживающие никакого оправдания -
это служилый мелкопоместный класс и церковные власти. Последние - "что земские
ярыжки: что им велят, то и творят," "Жги, государь, христиан тех, а нам как
прикажешь, так мы в церкви и поем; во всем тебе государю не противны. Хоть
медведя дай нам в алтарь, и мы рады тебя - государя, тешить. Лишь нам погреба
давай, да кормы со дворца."

Дьякон Федор в объяснениях страшной катастрофы церковной болтал нечто другое,
сваливая все на царя: это он "новые книги возлюбил, а старые возненавидел." Но
почему же? Остается неясным. А Никон будто бы сам сознался "в блужении веры," а
потому и счел нужным покинуть патриаршество. Даже греческие иерархи не
соглашались будто бы на отлучение раскольников. И только русские архиереи
"ласканиями" и угрозами понудили их к этому. Напрасно искать логики и резонов в
этих жалких бреднях искренних, но темных ревнителей.

Бессильные доказать среднему здравомыслящему человеку необходимость трагического
разрыва не только с церковью, но и со всей окружающей средой, расколо-вожди
покрывали себя действительно страшным догматом об антихристе и действительно
пугающими совпадениями и приметами его тайного пришествия. И в эту точку
чувствительно били как раз книжные тексты изданных в Москве до Никона
авторитетных книг. Иосифовская "Кириллова книга" уже провозглашала, что мы живем
после 1492 г., т. е. после завершения 7000-летнего срока, определенного миру,
уже в 8-й эсхатологической тысяче лет, и римский папа теперь является последним
наивысшим предтечей антихриста. А безымянное слово об антихристе, напечатанное в
другой Иосифовской "Книге о вере," развивает такое гадание. Пришествием Христа
сатана был связан на тысячу лет. По истечении ее сатана овладел Римом. В 1596 г.
(год Брестской унии) отступление захватило и часть русской церкви (в Литве). Это
уже приближение к самому сердцу - к Москве. Если приложить антихристово число
666 к христианской тысяче, то получится 1666 год. "Кто весть, аще в сих летех
1666-х явственных предотечев антихриста или того самого не укажет?" ("Кн. о
вере," гл. 30). Эти выкладки еще и до собора 1666-67 гг. пугали благочестивых
москвичей. Братья Плещеевы писали прот. И. Неронову: "ныне число 1666"
исполняется и раздоры по проречению Книги о Вере вводятся; дух антихристов
широким путем и пространным нача крепко возмущати истинный корабль Христов." По
более позднему толкованию дьякона Федора самое дело исправления книг было уже
"ко антихристу присвоением."

Но годы шли, и точный расчет грозил не оправдаться. Тогда инок Авраамий
прибегает к ухищрениям. Что Никон творил антихристово дело, это видно по
Ипполитову слову: "льстец во всем хощет уподобиться Сыну Божию" и создаст в
Иерусалиме каменный храм. И вот Никон создал Новый Иерусалим, реку Истру назвал
Иорданом, селам дал имена - Назарет, Вифлеем. Тут и Галилейская пустыня и гора,
Голгофа... Связание сатаны на 1000 лет надо считать не с Рождества Христова, а
со дня Его сошествия во ад: 1000+33Ѕ+666=1700. Антихрист царствует тоже 3Ѕ г.
Таким образом, 1703 г. - год конца мира. И так как не все в Никоне совпадает с
чертами антихриста, то Авраамий в некотором противоречии и смущении отводит
Никону роль "предтечи."

Аввакум более благоразумно избегал точных указаний и, браня дело царя и Никона,
как антихристово дело, тем не менее замечал: "А о последнем антихристе не
блазнитеся. Он еще не бывал, нынешние бояре его слуги, путь ему подстилают и имя
Господне выгоняют. Да как вычистят везде, так Илия и Енох обличители прежде
будут."

Диакон Федор - ум более примитивный, следуя толкованию "Кн. о Вере" клонит к
буквальному пониманию: "Иного отступления не будет. Вся отступления совершишася.
Антихрист по седьмой тысящи явится сам. Второе Христово пришестие близ есть."
Что значит "сам" неясно. Но пока он же, как змий древний, как диавол, уже
реализуется, воплощается. По прошествии 1666 лет этот духовный змий "вошел в
изобретенные своя сосуды: в двоицу окаянных человек - царя и патриарха." И вот
уже пред нами "нечестивая троица: змия, зверя и лживого пророка, юже виде Иоанн
Богослов." Змий - это диавол. Зверь - видимый антихрист - царь. Лживый пророк -
это иерархия. "Цари нечестивые суть роги антихристовы; един от них (уже) есть,
другой будет." Таким образом, пришествие антихриста растягивается в некоторый
эсхатологический период истории.

Все это туманное богословие об антихристе нужно было, чтобы "раскачать" простых
людей на дерзновенный уход из церкви не в другую благоустроенную церковь со
священством, а в страшную трагическую пустоту. Инструкция вождей звучала так:
"не подобает православным христианам ни благословения от никониан приимати, ни
службы, ни крещения, ни молитвы. Ни в церкви с ними не молитися, ниже в дому.
Еретических книг не читати, чтения и пения еретического не слушати." Аввакум,
как заботливая нянька, берет за руки своих духовных детей, проводит их сквозь
строй ежечасных будничных искушений и хочет дать конкретные советы на все случаи
жизни. "Не водись с никонианами, они - враги Божии." Не принимай никонианина в
дом свой. А о молитве в православном храме и речи быть не может: "суетно кадило
и мерзко приношение." Если страх кого загонит в церковь, то он подлежит
"очищению, яко прокаженный." "Лучше человеку не родитися, нежели тремя перстами
знаменатися." Эта "щепоть - печать антихриста." В ней "тайна тайнам сокровенная:
змий, зверь и лжепророк. Кто перекрестится тремя перстами, по неведению или в
смех или страха ради, тот пусть кается, горько оплакивая свой грех."

Вот казуистика Авакумова. Если никониане "затащат тебя в церковь, то молитву
Исусову воздыхая говори, а пения их не слушай." Старым иконам, написанным по
правилам - можно поклоняться, только не во время никонианской службы. Если
придется вынужденно прийти в церковь на исповедь к никонианскому священнику, "ты
с ним в церкви той сказки рассказывай, как лисица у крестьянина кур крала:
прости де батюшка, я не отогнал. И как собаки на волков лают; прости де,
батюшка, я де в конуру собаки той не запер. Он сидя исповедует, а ты лег перед
ним, да и ноги вверх подыми, да слюны пусти, так он и сам от тебя побежит:
черная де номочь ударила." Если священник придет в дом со святой водой, "так ты
в воротах яму выкопай, да в ней роженья натычь, так он набрушится тут, да и
попадет. А ты охай около него бегая, будто ненароком. А если который яму ту
перелезет и в дому твоем водою той намочит, ты после него вымети метлою. А св.
иконы вымой чистой водой и ту воду снеси в реку и вылей. А ребятам вели по
запечью от него спрятаться. А сам ходи тут, да вином его пой и говори ему:
прости, бачко, нечист, недостоин к кресту. Он кропит, а ты рожу то в угол вороти
или в мошну в те поры полезь, да деньги ему давай. А жена собаку из под лавки в
те поры гоняй, да кричи на нее. Он ко кресту зовет, а она говори: бачко,
недосуг, собаку выгоняю, тебя же заест... Да осердись на него, раба Христова:
бачко, какой ты человек, не время мне! Да как-нибудь что собаку и отжените его."

Но и эти аляповатые, детски мелочные практические советы были только отсрочкой
для грозно наступавшей мрачной действительности: отсутствия - и уже навеки! -
старого "подлинного" священства. Дьякон Федор обобщал, что все ставленники
времен Никона, и особенно после собора 1666 г., "неосвещены суть. Не подобает
принимать от них ни благословения, ни крещения, ни молитвы. И в церкви с ними не
молиться, ни в домах, если даже "и по-старому служат." К этой директиве Федора
присоединили свою подпись и Аввакум, и затем в Москве - Авраамий. Но живая
действительность не укладывалась в эту мертвящую доктрину. Старые попы вымирают.
И авторитет Аввакума придает принципу расширительное толкование. Можно ходить в
церковь, где поп хотя и нового поставления, но "всею крепостью любит старину и
проклинает никонианскую службу" и если у него пение и чтение идет "внутрь алтаря
и на крылосах без примеси," т. е. по старым книгам. Тут уже непоследовательно
признается реальность благодати священства, почерпнутой в "никонианском"
источнике. Как можно черпать там, где якобы ничего нет? Та же запутанность мысли
продолжается. Аввакум рекомендует принимать, под условием покаяния и даже
проверки исповедничеством тех "нового поставления" иереев, которые уже служили
по-новому, а потом "чисто стали хранить старое благочестие." Значит, "новое
поставление" не безблагодатно?

Аввакум сознает наступление трагедии. Без священства наступила "нужда из нужд":
негде добыть таинства. Миряне должны действовать сами в пределах допустимого.
"Повелеваем самим православным крестить. По нужде дозволено крестить
простолюдину. А исповедаться пошто идти к никонианину? Исповедайте друг другу
согрешения, по апостолу." А причащаться как? Пусть каждый сам себя (а не друг
друга) причащает "святым комканьем" (т. е. запасными дарами; древн. славян.
перевод "соmmunсаtiо"). Младенца причащает отец или иной муж.

Все до безысходных тупиков становилось неясно в учении, в дисциплине и практике.
Без осязаемой иерархии водворялась автоматически анархия. Одни пели
"единогласно" (не многогласили) "на речь" (т. е. без "хомового" растяжения),
другие иначе, по местным старым привычкам. Некоторые отвергали даже иосифовы
книги, держась только филаретовых и иоасафовых... С Пустозерского Синая гремели
громы Аввакума: "Глупцы! От гордости все пропадете, как черви капустные!" Надо
жить "советно," младшие да подчиняются старшим. Но сами то "старшие," сами то
вожди от невежества "плели лапти" в богословии и спорили между собой. Поп Никита
отстаивал латинский догмат непорочного зачатия Пр. Богородицы. Диакон Федор
по-латински соединял момент преложения Св. Даров с учредительными словами:
"Приимите ядите." Поп Лазарь плел отсебятину о Св. Троице: "Троица рядком сидит.
Сын одесную, а Дух Святый ошую Отца на небеси на разных престолах. Яко царь с
детьми сидит Бог-Отец. А Христос на четвертом престоле - особном сидит пред
Отцем Небесным." На запрос московских последователей: что значит речение
"поклоняемся Троице Трисущней Единой" (в "Цветн. Триоди" Иоасафского изд.)?
Московские совопросники были люди достаточно грамотные богосоловски, чтобы
заподозрить в термине "трисущней" ересь. Но Аввакум приказал без объяснений
абсолютно верить: "не блазнитесь, право написано то." По тому же правильно
возбужденному вопросу, Аввакум отписывался пред Игнатием соловецким: "веруй
трисущую Троицу. Несекомую секи: едино на три существа, не бойся." Пусть
страдает православная догматика, только бы не порушился авторитет дониконовской
печати! Сознательная фальшь упорного противленца церкви. А может быть, мы
преувеличиваем богословскую грамотность Аввакума, ибо он договаривается до того,
что и в утробу Девы Господь сошел не своей божественной природой, а только
благодатию, и наоборот во ад сходил "с плотию," вопреки ясному слову церкви: "во
аде же с душею яко Бог"; а "плотски - во гробе." Дьякон Федор почувствовал, что
учители "зарапортовались" и назвал многое из этого "зломудрием." Аввакум ответил
ругательствами и проклятиями и даже донес страже. Федор выскочил в окно при
появлении стрельцов. Федора взяли и били до крови. А Аввакум с Лазарем смотрели
в окно и потешались.

Разрастание богословской и дисциплинарной анархии не могло не пугать вождей
раскола. И потому в противоречии со своей проповедью об антихристовых временах и
полном отвержении авторитета церкви, вожди вдруг соблазнялись мечтой, что авось
цари и патриархи покаются и наступит вновь "тишь да гладь." Еще до второй
северной ссылки Аввакум писал царю Алексию: "Вздохни-ка по-старому и рцы по
русскому языку "Господи, помилуй мя грешного! А "кирелейсон - от" отставь. Так
Еллины говорят, плюнь на них! Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори
своим природным языком, не унижай его ни в церкви, ни в дому, ни в красной
речи." Не раз в своих писаниях Аввакум возвращается к мысли о возможном
"исправлении о Христе Иисусе. Я надеюсь, что Господь прекратит дни сии. Он ждет
обращения заблудших." Надо молиться, "иначе не пособить," чтобы Господь "привлек
их к истине." Особенно надо молиться за царя. И Лазарь, и Авраамий были в этом
единомысленны с Аввакумом. Отсюда целая литература так наз. "челобитных" по
адресу царя: Лазаря 1668 г., Аввакума 1670 г., Авраамия 1670 г. Челобитная - это
и мольбы и угрозы. Требовали "очной ставки" со всеми властями духовными и
царскими и с книжниками, со всем "синклитом," чтобы царь "сам слышал каждое
слово." Лазарь заявлял готовность идти "на Божию судьбу," т. е. на испытание
огнем (заносная с Запада идея). Аввакум писал царю: "ты пал, а не восстал,
послушав Никона, умер душею, а не воскрес. С каким оправданием хочешь ты явиться
на страшный суд. Здесь ты нам не дал справедливого суда с отступниками, а там
сам будешь отвечать пред нами. За всех на тебя одного падет вина: ты - попустил.
Тошно тебе будет там." И здесь на земле грозил бедами русскому царству. Лазарь
после осуждения Никона писал одновременно к царю (1668 г.) и к новому патриарху
Иоасафу II: "Силен Господь тобою - пастырем утишить лютое возмущение церкви."
Начало уже сделано: "Никон низриновен," остается "загладить его след." "За нас
будут судиться с тобою (т. е. патриархом Иоасафом II) православные цари,
патриархи и свв. отцы."

Неотзывчивость, почти безответное молчание властей повергали в недоумение
оппозиционеров. Они были детьми Смутного времени, видели конец смуты.
Естественно казалось им ждать благополучного конца и церковной смуты. И острые
формы смуты, как осада Соловецкого монастыря и затем стрелецкий бунт 1682 г., не
повергали их пока в отчаяние.



Соловецкий бунт.

Приморский север Европейской России - колонии старого Новгорода, не знавшие
крепостного права, таили в себе дух вольности от безусловных приказов Москвы.
Сопротивление книжной справе Никона в самой Москве быстро передалось северному
центру монашества - Соловкам. Еще до ухода Никона с патриаршества Соловецкий
иноческий собор, возглавляемый игуменом Илией, составил приговор (8-го июня 1658
г.) о непринятии новых книг. В этот момент, по уходе Никона 10-го июля 1658 г.
из Москвы, не раздалось никакого возражения против Соловецкого выступления.
Бунтовское знамя Соловков как бы молчаливо было легализовано, и из Соловков
разливалась открытая пропаганда по всему северу, пока безнаказанно отвергавшая
все обрядовые и книжные исправления. Антиниконовская атмосфера Москвы
благоприятствовала тому, чтобы соловецкая оппозиция никак не обсуждалась и
замалчивалась. Преемник скончавшегося игумена Илии, Варфоломей, поставлен был на
игуменство в Москве в 1660 году без всяких инструкций о принятии входивших в
употребление новых книг и обрядов. Почти через четыре года, в 1664 г. Варфоломей
вновь был в Москве и был милостиво принят царем. Положение Варфоломея,
дипломатически безвластного, было довольно щекотливым. Москва постепенно,
состязаясь с Никоном по вопросу о власти царской и патриаршей, практически шла
твердо по пути введения новоисправленных книг и давала почувствовать Соловецкому
игумену, что его монастырская братия стоит на опасном пути. Действительно, в
1663 г., перед поездкой Варфоломея в Москву, она снова связала своего игумена
приговором: - не принимать в Москве никаких "нововводных чинов." Когда
Варфоломею в 1666 году пришлось быть на Большом Московском Соборе, соловецкие
иноки обременили его целой писаной протестующей челобитной. Большой Московский
Собор, одобривший книжные и обрядовые исправления, не мог уже замалчивать
бунтующего положения Соловецкого монастыря и предпринял ряд административных мер
к ликвидации бунта. Некоторые монахи были вызваны в Москву для личного допроса,
а в Соловки командирован ревизором архимандрит Ярославского Спасского монастыря
Сергий с повелением от лица собора быть послушными церковной власти, с
наложением на непокорных анафемы, а от царя - с угрозой "жестокими наказаниями."
Монахи не приняли Сергия. На царские угрозы отвечали, что они оставят монастырь
и уйдут в пустыню, но не покорятся. Изложили это откровенно на бумаге в виде
новой челобитной. Москва сменила бессильного Варфоломея и послала в 1667 г.
нового игумена, Иосифа. Иосифа опять не приняли, и бунтовская решимость
усилилась. На имя царя бунтовщики отправили новую челобитную с претенциозным
заглавием "О вере." Это был уже ультиматум. Монахи писали: "Не присылай,
государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли
на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие." Казначей Геронтий
написал и послал в сентябре 1667 г. пространную челобитную, которая изложила все
мотивы старообрядческого восстания, стала как бы манифестом явившегося на сцену
истории старообрядческого раскола. Эта знаменитая отныне челобитная исходила из
твердого убеждения, что близится кончина мира, что повсюду в христианском мире
идут отступление за отступлением, что главные отступники греки, нельзя идти за
ними, а между тем Москва совершила уже целую серию отступлений от старой веры.
Приводится длинный список отступлений. Вывод: - скорее умереть, чем принять этот
путь к антихристу. Царь распорядился оккупировать все береговые вотчины
монастыря военными силами и начать фактически островную изоляцию или осаду
монастыря. Озлобление осажденных из религиозного превратилось в тотальное, в
психологию гражданской войны. В последующем деле о Соловецком бунте читаем:
"воры - сотники с товарищи про великого государя говорили такие слова, что не
только написать, но и помыслить страшно."

Главарями бунта оказались: живший на покое архимандрит Саввина Звенигородского
монастыря Никанор - человек книжный и характера твердого, казначей Геронтий,
келарь Азарий и служка Фаддей. В деле о бунте сказано: "а все то пошло от
архимандрита Никанора, казначея Геронтия, келаря Азария, да от Фадюшки
Бородина." Тяжело было московскому правительству пустить в ход оружие против
священных стен монастыря и потому тактически повели осаду, рассчитанную на то,
чтобы взять бунтовщиков измором, и такая осада длилась целых 8 лет (!).
Сменялись главнокомандующие, но цель ускользала из рук. Первому из командующих,
Волохову в 1668 г., а затем Иевлеву в 1672 г. даны были инструкции: "потеснить,"
но не делать "приступа" и "не стрелять по ограде." Это блокада, а не осада и
само снабжение монастыря, по-видимому, не прерывалось окончательно. Во всяком
случае, запасы его были предусмотрительно собраны в весьма крупных размерах. Все
амбары были полны хлебом. Было всего 90 пушек, 900 пудов пороху и множество
снарядов - ядер. В 1670 г. бунтовщики первые начали стрельбу по царским войскам.
Архимандрит Никанор ходил по стенам и башням, кропил святой водой и кадил пушки,
говоря: "матушки голаночки, надежда у нас на вас. Вы нас обороните." Не все из
братии были согласны решиться на артиллерийский бой. В числе их был и сам
Геронтий. Но активисты взяли верх. Царские войска, однако, не стреляли. Блокада
тянулась. Мятежники утомлялись. Приходилось им навинчивать настроение. В конце
1673 г. собрался монастырский собор. Постановлено: "за великого государя
богомолье оставить." Иеромонахи и священники отказались это делать. Их бросили в
тюрьму на голодовку. Началось внутреннее разложение. Стали увеличиваться
перебежчики по льду в царский стан. От голодовки началась цинга. Умирали во
множестве, без причастия. Хоронились без чинного отпевания. Наступал решительный
момент. Из Москвы от царя пришел приказ: "искоренить мятеж." Мещерский приступил
к тесному обложению и осадным работам. Перебежчик, старец Феоктист, указал
воеводе секретный ход в калитку у белой башни. Войско проникло внутрь ночью 22
января 1676 г.

Военная победа не изменила духовной атмосферы севера. Во время осады вереницы
богомольцев, возвращавшихся безуспешно от стен осажденного монастыря, были
повсюду пропагандистами о страдающем благочестии и нечестии царя. 29-го января
1676 г., как раз после победы, скончался царь Алексей. Поползла легенда, что
перед смертью царь "познал" свое "преступление" и посылал приказ - отступить. Да
было уже поздно. Побежденные монахи прославлялись, как "новые страстотерпцы,
преподобномученики."

Новое царствование Федора Алексеевича оживило надежды на возможный поворот в
церковной политике. Как только весть о новом царе дошла до Пустозерска, Аввакум
написал молодому царю просительное послание. Это - смесь традиционной
преданности и фанатичного наступления. Он именует царя "блаженным и
треблаженным." И обращается к нему: "милостив буди мне, господи! Помилуй меня,
Алексеич, дитятко красное, церковное! Тобою хощет весь мир просветитися, о тебе
люди Божии расточенные радуются, что Бог дал нам державу крепкую, незыблемую.
Если не ты по Господе Бозе, кто нам поможет?" А вот и программа Аввакумова. Как
в экстазе он восклицает: "А что, царь-государь, если бы ты мне дал волю, я бы их
студных и мерзких жеребцов, что Илия пророк, всех что собак перепластал в один
день. Сперва Никона - собаку рассек бы начетверо, а потом и никониан... Бог
судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит - слышал я от Спаса, и то
ему за правду." Тут Аввакум хватается за ветхозаветную секиру, а раньше в житии
своем он считал физическое насилие делом антихристовым: "Чудо! как то в познание
не хотят придти! Огнем да кнутом, да виселицей хотят веру утвердить! Которые то
апостолы научили так? - не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так
учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицею в веру приводить. Татарский бог
Магомет написал в своих книгах сице: не покоряющихся нашему преданию и закону
повелеваем их главы мечам подклонить. А наш Христос ученикам своим никогда так
не повелевал. И ти учители явно, яко шиши антихристовы, которые, приводя в веру
губят и смерти предают: по вере своей и дела творят таковы же." Это был
последний поклон Аввакума царю.

1-го апреля 1681 г. Аввакум вместе с другими "соузниками" был предан жестокой,
чуждой России, заимствованной с Запада, огненной казни "за великие на царский
дом хулы." Казнимых ввели в огромный дровяной сруб. Окружающий народ стоял в
ужасе, сняв шапки. Аввакум, жестикулируя двуперстным крестом, выкликал: "Будете
этим крестом молиться - во век не погибнете, а оставите его - городок ваш
погибнет, песком занесет. А погибнет городок, настанет и свету конец." Сжигание
преследовало цель пресечения почитания могил и останков. Но со временем на месте
казни появился крест, называвшийся Авакумовым. Его власти не истребляли.
Аввакум, конечно, канонизован старообрядцами, и лик его изображался на иконах.



Патриарх Иоасаф II (1687-1672 гг.).

Утомленные тяжкой борьбой с патр. Никоном, царь и епископы на место Никона,
низложенного собором 1667 г., немедля избрали и определили к поставлению лицо,
не возбуждавшее никаких споров в силу своей глубокой старости и незаметности. То
был архимандрит Троице-Сергиева монастыря Иоасаф ІІ. Он не грозил вторжением в
дела государственные. Он просто участвовал в заведенном порядке дел. Шел большой
собор 1667 г. Деловые заседания собора после осуждения патр. Никона длились еще
с января до глубокого лета. Почетное председательство принадлежало то восточным
патриархам, то своему - Иоасафу II. Постановления собора 1667 г. были подобно
Стоглавому собору ревизией всех сторон жизни церкви. Чрезвычайный в глазах
русских, благодаря участию других патриархов, формальный авторитет этого собора
способствовал окончательному и уверенному решению принятых при Никоне тревожных
обрядовых вопросов. Все они решены были в полном принципиальном согласии с тем,
как начал их решать и сам Никон. Не только новые обряды, так сказать,
"никоновские," были введены, как обязательные, но подорвано и формальное
обоснование старообрядческой оппозиции. В резкой форме, с окраской греческого
непонимания русской обрядовой психологии, осужден весь Стоглавый Собор, отцы
которого якобы писали свои постановления "простотою и невежеством," хотя
историко-литургическое невежество самих восточных ничем не превосходило научного
невежества русских архиереев вместе с старообрядцами. Не только отменены
традиционные русские обряды, как сугубая аллилуйя, двуперстие, 15 земных
поклонов на молитве Ефрема Сирина и проч., но отменен и самый авторитет всего
Стоглавого Собора. Издано от лица Собора 1667 г. много правил для упорядочения
жизни монастырей, духовенства и мирян. Естественно дано множество новых правил,
касающихся порядка богослужения. Высказаны и принципиальные пожелания реформ: а)
участить практику больших соборов епископских и б) по примеру церкви греческой
увеличить вообще число епископских кафедр в российской церкви, задача не
нашедшая ни сочувствия, ни отклика у русского епископата.

Патр. Иоасаф II старался исполнить на деле соборные постановления, шедшие
вразрез и с текстом привычных московских старопечатных книг и со всеми
обрядовыми привычками и инерцией культовой жизни вплоть до привычной техники
даже московских просвирен (не говоря уже о широкой дали русской провинции) -
печатать просфоры прежним восьмиконечным крестом.

За избавление от кошмара власти патр. Никона царь Алексей Михайлович по-своему
не дешево расплатился с покорным русским епископатом. В благодарность за
достигнутый мир в церкви и государстве он почти полностью отменил силу действия
Монастырского Приказа 1649 г, вернул русским епископам почти во всей широте и
неприкосновенности их судебные привилегии. Ликвидация самого Монастырского
Приказа затянулась, однако, до 1677 г.



Патриарх Питирим (1672-1673 гг.).

Питирим взят с Новгородской митрополии. При Никоне он был Крутицким и
заместителем патриаршего места с момента ухода Никона. Как известно, Никон,
затосковавший о своем возврате, придирался ко всем действиям Питирима, в
частности, к тому, что Питирим по царскому и общему желанию, как первенствующий
иерарх, совершил в вербное воскресенье обряд шествия на осляти. Все это были
непоследовательные претензии Никона, малодушно страдавшего от своего капризного
ухода с патриаршего трона. Такими придирками Никон только создавал себе одного
из ненавидящих его врагов к моменту суда. Питирим, повышенный по осуждении
Никона переводом на Новгородскую митрополию, за это же свое "антиниконианство"
взят был в 1673 г., по смерти Иоасафа II, и на патриаршее место. После его 10-ти
месячного ничем особым непримечательного патриаршества, Питирим скончался. На
его место поставлен был, опять по признаку надежного противника томившегося в
ссылке Никона, в своем время почтенный и выдвинутый Никоном же Иоаким.



Патриарх Иоаким (1674 - 1690 гг.).

Иоаким начинал свою биографию, как типичный представитель многочисленного класса
московских служилых дворян. Род его носил фамилию Савеловых. Службу он отбывал в
приграничной с Польшей полосе Чернигов-Курск. Никакой богословской школы и даже
любительской церковной начитанности не имел. По недружественной характеристике
вождя раскола, диакона Феодора, Иоаким в молодости был далек от церковности и
был будто бы даже неграмотен. Смолоду долго жил в деревне, занимался охотой и
редко бывал в церкви. Но к 35-ти годам, уже на службе, овдовел и решил изменить
свою карьеру. Вступив на церковную дорогу, Иоаким там же на юге принял
пострижение в Киеве, в Межигорском монастыре. При патр. Никоне он захотел
устроиться в родной ему московской области. В 1657 г. патр. Никон взял его в
свой Иверский монастырь. С момента ухода Никона из Москвы, практичный Иоаким
сразу занял позицию в стане противников Никона. Из Иверского монастыря он в 1663
г. переведен был в Москву, в Чудов монастырь, уже в звании архимандрита. В 1672
г. Иоаким поставлен Новгородским митрополитом на смену Питириму, ставшему на
один год (1672-1673 г.) патриархом. В виду болезни Питирима, Иоаким был вызван
из Новгорода и привлечен к делам патриаршего управления, а по кончине Питирима
признан был подходящим для занятия патриаршего места.

Не имея школьной подготовки к писанию, Иоаким в Москве приближаясь к аппарату
управления, оперся в деловой технике на взятого в патриаршую канцелярию
киевлянина, монаха Евфимия. Это был среди недавно приехавших киевлян наиболее
строгий ортодоксал, не отрицавший латинской заразы у своих земляков. Из бояр
того времени Иоаким был на стороне угодного царю энтузиаста создания школы,
Федора Михайловича Ртищева, хотя последний и чужд был суеверного страха
москвичей перед латинской заразой через школу.

Как консерватор и позитивист, Иоаким направил свою энергию на выполнение той
архиерейской программы, которая была утверждена Большим Собором 1667 г. Она шла
в разрез со стремлениями боярского и служилого класса, а потому для
осуществления ее нужны были настойчивые усилия. к этому Иоаким был способен. Он
начал проводить эту, в сущности никоновскую программу, уже с момента, когда он
очутился на Новгородской кафедре. Уже в Новгороде Иоаким издал указ, чтобы
церковную дань с духовенства собирали сами поповские старосты, а не светские
епархиальные чиновники. Сделавшись патриархом, Иоаким принял систематические
меры к действительному выполнению постановлений Великого Собора о том, чтобы
ненавистный Никону, да и всему епископату, Монастырский Приказ был упразднен.
Для всех задуманных реформ в духе сохранения прежних привилегий в управлении,
суде и финансах, Иоаким немедленно, в 1675 г. собрал собор, на котором
постановил, чтобы Монастырский Приказ не на словах и обещаниях, а на деле был
закрыт. А чтобы администрация, суд и финансы - все перешли в руки духовенства. И
чтобы все светские чиновники, хотя бы и принадлежащие к составу слуг
архиерейских домов, и помещенные на землях церковных, не были все-таки, в
порядке служебных и административных полномочий самостоятельными начальниками, а
всегда были бы только подчиненными исполнителями указаний и распоряжений
хозяйственных властей, состоящих в священно-монашествуюших чинах. Светским
чиновникам отведена вспомогательная и исполнительная служба по ревизии и описи
имущества церквей и монастырей, по производству судебных расследований и по
полицейским функциям.

С самого вступления на патриаршество Иоаким, как любитель порядка и законности,
сейчас же в 1675 г. собрал собор и на нем поставил вопрос о все еще
невыполненном решении Собора 1667 года об упразднении Монастырского Приказа и
ускорении реализации полной неподсудности духовенства светским властям. По
инерции все еще тянулся ликвидационный период для Монастырского Приказа. Патр.
Иоаким добился постановления собора об окончательном закрытии его, что и
произошло в 1677 г. Если оглянуться назад, то патр. Иоаким явно выполнял
программу Никона: боролся с засильем царской администрации. Так оно и было.
Архиереи свергли Никона, но стояли за его программу, добивались того же, чего
добивался и свергнутый Никон, но теперь в уверенности, что царская власть уже не
будет этой борьбой принципиально обеспокоена. Все патриархи, кончая последним
Адрианом, отстаивали принципиально исторически устарелый, "удельный" принцип
неприкосновенности недвижимых церковных владений. По-прежнему хлопотали о
возможных способах, прямых и обходных, их дальнейшего расширения. И в
особенности, конечно, старались о максимальном очищении всего экономического
ведомства церкви от какого бы то ни было участия в нем царских чиновников. Такое
же устранение государственных чинов преследовалось и в аппарате управления
приходским духовенством. Та же принципиальная независимость от светского
элемента преследовалась и в процедуре суда, не только по делам духовного
характера, но по возможности и по всем делам гражданского и уголовного
характера, как над духовенством, так и над всеми людьми земельных владений
церковных. Патриарх Иоаким на соборе 1675 г. провел ряд мер к подрыву роли и
значения светских чиновников в епархиальном управлении. Впредь предписано ведать
дела духовные и дела, касающиеся духовных лиц, судьям, состоящим только в
духовном же или в монашеском чине, но никоим образом не чиновникам-мирянам, хотя
бы и принадлежащим к ведомству архиерейскому. Всем бывшим чиновникам-мирянам
предоставлена только роль канцеляристов и исполнителей духовных решений и
приговоров.

Вопрос о росте церковного землевладения, несмотря на сопротивление ему программы
государственников, не мог быть решаем огульно отрицательно. Это было бы
противоестественной борьбой с ростом всей национальной жизни. Происходило
расселение народа по новым землям, естественное размножение населения и вместе
со всем этим размножение и приходских церквей и отчасти монастырей. Существовал
и закон еще с момента ликвидации смуты при царе Михаиле Федоровиче о наделении
новых церквей минимально обеспечивающими их земельными участками. Такие наделы,
регистрируемые в общих писцовых книгах, и назывались "писцовыми землями." Эти
церковные наделы саботировались светскими властями, а по боярскому приговору
1676 г. и вовсе прекратились. Патр. Иоаким поднял против этого беззакония резкую
борьбу и добился его отмены. На 1680-й г. намечено было новое межевание земель.
И вот патр. Иоаким тут провел уже закон, чтобы безземельных церквей впредь не
было, а чтобы писцовые земли были отмежеваны для всех церквей.

Но царское правительство было неуступчиво в вопросе о налоговом бремени на все
церковно-монастырские земли по принципам Уложения 1649 г. Повышенные сборы с
церковных имений, по сравнению со сборами с других служилых классов, оставлены в
полной силе. Грядущий петровский нажим все усиливался с самого начала действия
Уложения. Уже теперь правительство рассылало по монастырям и архиерейским домам
для прокорма своих инвалидов, т. е. раненых и просто старых служилых людей. Само
правительство, уже приступившее к созданию филантропических учреждений,
предложило в 1678 г. расширить патриаршие богадельни в Москве, чтобы содержать в
них не менее 412 человек. Собор 1683 г. по предложению, внесенному царским
правительством, постановил сделать разбор нищего и больного люда по городам и
разместить его по церковным богадельням и больницам.



Собор 1682 года.

Не по инициативе патр. Иоакима, а по предложению правительства царя Федора
Алексеевича, в 1682 г. собран был церковный собор, на котором царское
правительство возобновило постановку вопроса, никак нерешенного на большом
соборе 1667 г. Там греческие патриархи Паисий и Макарий предлагали русской
церкви принять систему взаимоотношений между иерархами, существовавшую в церкви
греческой в классическую эпоху вселенских соборов, а именно: чтобы епархии
младшие подчинялись старшим, имеющим титул митрополий, и все вместе, конечно,
возглавлялись бы патриархом. Русская практика разрозненного равенства всех
епархий питалась их чрезвычайной географической обширностью. Чтобы применить к
русской территории старую систему греческую, нужно было бы на манер греческий
мелко раздробить церковную территорию по числу всех значительных городов. Это
дало бы цифру по меньшей мере около 100 епархий. Имущественная власть епископов
чрезвычайно сократилась бы, равно ускромнилось бы и их государственное значение
и личное самосознание. Все это было столь ново и радикально для русского
епископата, что осталось в то еще никоновское время гласом вопиющего в пустыне.
И в настоящий момент вопрос этот, как именовал его проект об "архиерейском
прибавлении," не нашел ни понимания. ни отклика в епископской среде. Как и на
бывшем в ХVI столетии Стоглавом Соборе, здесь еще с большей ясностью выступила
инициативная роль царского правительства, создававшего и смело вскрывавшего
крупные недостатки церковного быта, особенно по его внешней социальной стороне.

Во всяком случае уже на соборе 1667 г. было постановлено к 13-ти существующим
епархиям добавить еще 10 новых. Но до 1682 г. открылась только одна -
Нижегородская. От лица царя Федора Алексеевича представлен был собору проект
административного деления русской церкви, по примеру восточных церквей, на
большое количество епископий, с образованием из отдельных групп епископий
областей, возглавляемых старшим епископом с титулом митрополита и с правами
областного митрополита, как это было в древней Церкви, но исчезло из практики и
на Востоке. У нас в России вначале этого еще не было и быть не могло, по
ненормальной территориальной широте наших малочисленных епископий.
Удельно-княжеская обширность древнерусских епископий и почти удельно-княжеская
психология власти наших епископов и Киевского и Московского периодов,
соединенная с грузным финансово-хозяйственным способом церковного управления,
лишали русских епископов даже способности просто понять: как может быть устроено
епископское положение при проектируемой парцелляции огромных русских епархий?
Трудность такой реформы для русских епископов того времени можно уподобить
трудности нашего помещичьего класса крепостного периода перед вопросом об
освобождении крестьян и наделении их землей. Нужна была насильственная
революция, чтобы русский епископат "наложил" в этом смысле "на себя руки,"
самоупразднился в своем вельможном достоинстве и смог практически приспособиться
к невообразимому для него опрощению. Любой игумен издавна организованного
монастыря был бы в положении экономически более твердом и веском, чем сам
епархиальный епископ одного из небольших городов, посаженный на небольшом
земельно-хозяйственном участке.

В результате смутного времени сам боярский и служилый класс переживал кризис
перехода всей государственной системы с почвы вотчинного управления к управлению
бюрократическому. Мелкопоместный класс "худородных маленьких людишек" занял
количественно преобладающее место и в военном и в гражданском аппарате
государственной службы. Старомодное магнатство епископата казалось новым людям
несоответствующим духу времени. Царско-боярский проект предлагал разбить 11
русских епархий на 72 епископии. Епархии группировались бы по территориальным
округам, возглавляемым митрополитом округа. Количество митрополитов
возглавителей округов проектировалось увеличить до 12. Епископский собор, не
вмещавший в свое сознание такой чуждой ему реформы, но не будучи в силах и
возражать и против нее на канонической почве, реагировал вслепую, просто
уменьшая предлагаемую цифру новых епархий с 72-х до 34-х. На очередном соборе в
следующем году (1683 г.) епископы, ссылаясь на свои трезвые расчеты и
вычисления, соглашались довести число епископий до 22-х. Но после долгих
размышлений, уже после сессии собора, епископы заявили, что, по недостатку
средств, они могут подъять на свои плечи открытие максимум всего до 14-ти новых
епархий. При этом все-таки вынули из всего проекта его древне-каноническую черту
старшинства митрополичьей власти в пределах каждого митрополичьего округа. С
неубедительной мотивировкой: "дабы не явилось в архиерейском чине распрей и
превозношения." Весь проект сводился на нет. Но интереснее всего то, что из
намеченных будто бы к открытию 14-ти новых епархий, епископы решили открыть
всего только 4: на пустынном севере - Устюжскую и Холмогорскую и на полу
инородческой юго-восточной окраине - Тамбовскую и Воронежскую. Итак, к концу
патриаршего периода на обширной территории московского государства,
раскинувшегося в Азию уже за Байкал, было скромное число, всего 23-х кафедр: 1
патриаршая, 13 митрополичьих, 7 архиепископских и 2 епископских. Причисляя к
этому 4 епархии присоединенной в 1686 г. Киевской митрополии, получалось бы
общее число 27 кафедр. Но его в действительности надо свести к 24-м, ибо только
одна кафедра Киевская вошла в состав русского патриарха. Кафедры Могилевская,
Луцкая, Галицкая, Львовская, Перемышльская уступлены были польским
правительством русскому патриархату только на бумаге. Эти епархии оставались в
границах Польши и лишь номинально в зависимости от отдаленной и пространством и
границей Киевской митрополии. Поэтому не получили возможности иметь своих
епископов. Польское правительство указывало им, как на законных возглавителей,
на своих униатских епископов.



***



На почве бытовых недостатков в жизни духовенства и монастырей усиливалось до
пугающих размеров старообрядчествующее раскольничье движение. В царском
правительственном докладе Собору 1682 г. указывалось на необходимость какого-то
контроля над продажей книг богослужебных и учительных, ради подрыва продажи
писаний раскольничьих. Безмерное размножение крестцового духовенства требовало
сокращения его излишков, равно сокращения и излишних часовен. Собор
действительно постановил генерально упразднить маленькие пустыни и монастырьки,
сводя их насельников в большие общежительные монастыри. Собор повторил изданные
еще в 1667 г. ограничения хаотической свободы монашеских пострижений вне стен
монастырей. Собор постановил выселить из монастырей неуместно поселившихся и
проживавших там мирян, в то время как часть монахов и монахинь бродила в миру,
проживала в мирских семьях, и превращалась в уличных нищих - попрошаек.
Постановлено ловить весь этот бродячий элемент и свозить в особо отведенные для
того монастыри для перевоспитания и возвращения на путь трудового монашества.
Постановлено также прекратить беспорядочное сообщение монашествующих с миром под
предлогом вести хозяйство вотчин. Для последней цели указано нанимать для
управления вотчинами доверенных лиц из мирян. В который уже раз предписано в
хаотическую монашескую жизнь вводить уставное общежитие.



Стрелецкий бунт.

После шести лет царствования (1676-1682 гг.) царь Федор Алексеевич скончался
бездетным. По старшинству за ним шел брат Иван, от той же матери (Милославской).
Ивану было уже 15 лет. Но он был по своей слабости - полумертвец. Естественно,
что здравомыслящие люди сочли целесообразным перенести престолонаследие на
самого младшего сына царя Алексея, на 10-летнего здорового и умного Петра. За
это стояли: патриарх Иоаким, бояре - Лихачев, Языков, А. Матвеев и, конечно,
Нарышкины, ибо мать Петра, вторая жена ц. Алексея, была Н. К. Нарышкина.
Милославские и с ними дочь Алексея София вступились за право старшинства
царевича Ивана. На их стороне был воевода стрелецких войск князь Хованский. Они
подняли восстание. Стрельцы ворвались в палаты патр. Иоакима, ища мнимых врагов.
На глазах царской семьи растерзали самосудом боярина Артамона Матвеева и дядю
Петра, Ивана Нарышкина. Маленький Петр после этого всю жизнь страдал тиком:
конвульсиями лица, а в душе сохранил отвращение к "ревнителям старины." В
результате были провозглашены царями оба брата, и Иван и Петр, а сестра их Софья
- правительницей. Это положение длилось с 1682 г. по 1689 г.

Смута, однако, не сразу улеглась. Ее новая вспышка вынудила всех трех "царей"
бежать временно в Троице Сергиевскую Лавру, оттуда они могли вернуться только в
октябре 1682 г. Патриарх Иоаким был посредником, увещателем "расходившихся"
стрельцов. По его ходатайству бунтовщики были прощены. В ноябре 1682 г. царский
двор из бегства вернулся в Москву.

Эту бунтовскую атмосферу использовала старообрядческая оппозиция. А стрельцы и
сам князь Хованский корыстно воспользовались этой раскольнической энергией. Уже
отлученные соборами 1666-1667 гг. от церкви расколо-вожди поставили ставку на
высоко поднявшуюся волну бунта летом 1682 г. и вырвали у патриарха Иоакима
уступку: публичное состязание в вере с иерархами. Во главе раскольников стоял
суздальский протопоп Никита Добрынин, окрещенный потом официальным прозвищем
"Никита Пустосвят." С ним тут сошлись Волоколамский инок Савватий, инок Сергий с
севера из Олонецкого края и еще трое. Составилась "злая шестерица," державшая
совет в Гончарах у калачницы Федоры. Никита предложил текст челобитной. Понесли
ее читать в стрелецкую слободу. В Титовом стрелецком полку толковали, "как бы
восстановить старую веру." Инок Сергий написал челобитную "от лица всех полков и
чернослободцев." Впечатление от Сергиевой челобитной было исключительное.
Слушали ее со слезами. "От роду мы не слыхали такого слога!" "Подобает, братцы,
постоять за старую веру и кровь свою пролить." А Сергий взвинчивал толпу.
"Попекитесь, братие, о стольких душах, погибающих от новых книг!" Хованский рад
был такому эффекту и указал на Никиту, как на главного оратора перед властями:
"этот заговорит им уста!"

На 25 июня назначена была коронация юных царей. Бунтари хотели устроить заранее
состязание, чтобы провести чин по старым книгам. Подали челобитные 23-го июня.
На литургию Никита пробивался с узелком, неся "5 просфор," но, конечно,
напрасно. Однако бунтари ходили по улицам и площадям с пропагандой "старого
обряда." Уже после коронации, бунтари 28 июня вломились в патриаршую крестовую
палату и вступили с самим патриархом в дерзкие препирательства.

Патриарх решился на уступку. Он для разрежения грозы счел полезным дать
фанатикам возможность излиться в открытом состязании. Это "генеральное сражение"
назначено было на 5-е июля. В этот день старообрядческие попы с раннего утра,
отпев молебен, двинулись своего рода крестным ходом в Кремль. Предносили крест,
евангелие и икону страшного суда. Книги свои несли на головах с предносимыми
свечами. Толпа была густая. Под добровольной охраной стрельцов, среди давки,
хаотическая процессия пробилась на площадь перед Архангельским собором против
царских палат. Раскинулись аналои, на них накинули пелены, возложены кресты и
иконы и затеплены свечи. Инок Сергий, встав на скамью, стал читать "Соловецкие
тетрадки." С православной стороны пытался начать читать полемическую записку
против челобитной Никиты Спасский протопоп Василий. Но толпа заревела и смела
его. Опыт полемики на площади явно терпел крах. Но пока патриарх с архиереями
служил литургию в Успенском соборе, был неясен план дальнейших действий.
Духовенство было в страхе, некоторые даже плакали. Спор на площади грозил
бойней. Посему, по окончании литургии, патриарх и власти решили перенести арену
состязания в узкие и более стеснительные рамки Грановитой Палаты. Здесь на своих
парадных местах были и царица Наталья Кирилловна, и великая княжна Софья
Алексеевна, и бояре. Впущенные расколо-вожди входили с шумом и дерзостью, нося
свои аналои и скамьи. Но все же толпа осталась за дверями, а тут стала возможной
церемония разговоров.

Патриарх Иоаким поставил бунтарям вопрос: "Чего в точности они добиваются"?
Никита в ответ заявил: "Мы пришли бить челом об исправлении веры, ибо введена
новая вера," и стал читать свою челобитную. Собрание ее терпеливо, без
возражений, заслушало. Атмосфера несколько улеглась. Поэтому, патриарх, держа в
руках икону святителя Московского Алексия, начал увещевать бунтующих покориться
решениям церкви.

Он говорил с волнением, со слезами. Но ответом ему были поднявшиеся руки с
двуперстным сложением и криками: "вот так креститесь"! Слово взял Афанасий
архиепископ Холмогорский, родом из Зауралья, в своей монашеской юности, даже в
звании уже игумена Далматовского монастыря на реке Исети, соблазнявшийся
стоянием за старый обряд, а затем, после ареста при Тобольском митрополичьем
доме, - явно отрезвевший. Он отбыл в Архангельский край и там проявил себя
большой пастырской работой среди моряков Архангельского порта, заслужив уважение
и популярность в среде англичан и голландцев, все более и более посещавших этот
порт. Афанасий стал наилучшим кандидатом на Архангельскую кафедру, чем и радовал
потом молодого царя Петра. Афанасий, сам переживший искушение старообрядчества,
обратился к Никите со словами компетентного знатока психологии обрядоверия и так
подавлял своими аргументами темную голову Никиты, что тот почувствовал себя
сбитым с позиции, дико разъярился и, прыгнув как зверь на Афанасия, заушил его.
Этим скандалом вся обрядоверческая депутация, как оскорбившая не только церковь,
но и царствующую семью, сама поставила точку своему краснобайству. Их удалили за
двери палаты без арестов и задержек, и они повалили из Кремля к себе на тот
берег Яузы, в стрелецкую слободу, подняв руки с двуперстием и с криками:
"препрехом, победихом!" "Тако слагайте!" В стрелецкой слободе шел звон в
колокола, но не пир горой, потому что законная власть была на своем посту. В ту
же ночь правительство Софьи вызвало к себе выборных представителей от стрелецких
полков и предложило им ультиматум: принести повинную и расписаться, что стоять
за веру не их дело. Полки покорились, сами арестовали и отдали в руки законной
власти раскольничьих главарей бунта, которые и были разосланы по монастырским
тюрьмам, а поп Никита за оскорбление царской власти, как политический
преступник, вскоре же 11-го июля был казнен на Красной площади всенародно. Ему
отсечена голова.

Вообще критический для правительства 1682-й год новой смуты открыл ему глаза на
вред от вливания церковных обрядовых вопросов в русло политической разрухи.
Нужно было остановить разложение и прижечь гниение. В этот момент уже
полстолетия длившийся прилив киевских ученых в аппарат церкви и нарастание
европейских, в, частности, польских влияний в духовной и материальной культуре
незаметно привили правящим церковным и государственным кругам новый стиль
противодействия всякой оппозиции. Собранный в том же 1682 г. патр. Иоакимом
большой церковный собор одобрил и привел в действие целую систему репрессий
против старообрядчества, которая явила собой картину решительного гонения на
него. Тут впервые в жизни русской церкви и государства применена была система и
дух западной инквизиции. Еще на большом соборе 1666-67 гг. восточные иерархи
благословляли меч государственный на устрашение противящихся церкви, но это было
не так-то сродно с понятиями московской иерархии. Теперь, на фоне только что
погашенной и действительно опасной смуты, русские иерархи приняли передачу
борьбы с церковными противниками в руки государства. Собор попросил у царя
разрешения "отсылать к градскому суду" раскольников, а на воевод, их чиновников
и на землевладельцев возложить обязанность разыскивать скрывающихся раскольников
для дальнейшего суда над ними. Правда, гражданские власти должны были
задерживаемых отдавать сначала в приказы архиерейского правления. Там их
увещевали, упорствующих посылали в монастыри на смирительные работы.
Раскаявшихся церковные власти отпускали на свободу. При этом гражданские власти
брали от побежденных "поручные записи," т. е. письменное обязательство впредь
покинуть раскол. Окончательно упорствующие передавались епархиальными властями в
руки гражданских властей, и те наказывали их уже физически, битьем кнута и в
крайних случаях даже смертной казнью. В 1685 г., на основании начатого опыта
гонения на раскольников, была уточнена его система в особой инструкции в 12
пунктах. Это был уже гражданский закон, утвержденный царем и боярской думой. В
нем объявлялось огульное запрещение самого существования церковного раскола в
русском государстве. Упорных, противящихся св. церкви и "возлагающих на нее
хулу," - жечь в срубе. Скрывающихся и обличенных - бить кнутом и ссылать в
дальние края. Укрывателей наказывать битьем кнутом и палками. Имущества казнимых
отбирать в казну. Кающихся отсылать в монастыри и отпускать оттуда лишь на
поруки и под ответственность поручителей. Недосмотр последних карался денежными
штрафами от 5 до 50 рублей.

Итак, после 1682 г. мечта вождей первого поколения старообрядчества о
возможности "исправления" царя и церкви рассеялась окончательно. Жестокая
действительность возбудила самые мрачные ожидания скорой кончины мира. Усилилась
практика самосожжений, а для большинства оставалось бегство в соседние страны за
кордон.

Самоистребление фанатиков имело даже не одну форму самосожжения. Практиковалось
и самоуморение, пощение до смерти, самозаклание, самоутопление. Фанатики убегали
в леса семьями, с детьми и морили себя в ямах и храминах. Проповедником
самоистребления был чернец Капитон из Вязниковского уезда Владимирской губернии.
Василий Волосатый, "мужик-неук" Юрьевецкого уезда, проповедовал неимение
иерархии и таинств, как спасительный подвиг веры, и "пощение до смерти." Но
более широко практиковалось самосожжение, как средство избежать печати
антихриста. В 1672 г. отмечен был первый случай массовой "гари": сожглось около
2.000. В "гарях" Пошехонского уезда Ярославской губернии за 1676-1687 гг.
сожглось 1929 человек. Аввакум радовался тогда, что "русская земля освятилась
кровию мученическою." "Доброе дело содеяли самовольные мученики." Он называл
такое самоистребление "блаженным изволом о Господе." "В огне то здесь небольшое
время потерпеть. Боишься пещи той? Дерзай, плюй на нее, не бойся! До пещи страх,
а егда в нее вошел, тогда и забыл вся." Подлинно героический Аввакум и сам также
погиб на костре в мрачный год генерального гонения 1682 г.

В 1679 г. в Тюмени, Тобольского края, поп Дометиан устраивает гарь для 1.700
человек. В 1687 г. на Онежском озере в Палеостровском монастыре сжигают себя
2.700 человек. Поводом к таким трагическим предприятиям служил обычно приход
правительственных военных отрядов, и пред упорствующими стоял вопрос не только
битья и ссылок, но и смертной казни. Фанатики рассматривали это, как трагическую
безысходность и учиняли не раз самосожжение на глазах стрелецких отрядов. В том
же Палеостровском монастыре в следующем 1688 г. затворившиеся 1.500
старообрядцев сопротивляются осаде больше 9-ти недель и вместо сдачи в конце
концов самосжигаются. По приблизительной статистике до 1690 года в таких
самосожжениях покончило с собой больше 20.000 человек. Достойно удивления, что и
по прошествии и первого острого периода самосжигание не исчезает из практики, в
меньших, конечно, масштабах, не только за весь ХVIIІ век, но случается еще и в
начале ХIХ в. Старообрядческие историки по своему понимают и оправдывают это
явление. Иван Филиппов пишет: "огненное сие страдание - ради немощи нашей" (!).
А старец Сергий в 1722 г. выражается так: "Поистине нельзя, чтобы нам не гореть,
некуда больше деться."

Другим последствием гонительного закона был необычный для русского народа
"великий исход" из границ привычного общежития: бегство не только в
отечественные леса и дебри, но и за кордон в соседнюю чужбину. На родине это
были леса Керженские (Нижегородского края), Стародубские (Черниговщина), леса
северного Поморья, степи Дона и Сибирь. За границу ушли в Швецию (Лифляндия), в
Польшу (Ветка на реке Соже), в Австрию (предгорье Карпат, Белая Криница), в
Пруссию, Турцию (Дунайские гирла, Крым и Кавказ). В первые десятилетия эти
эмигранты соблазнялись предпринимать целые походы и набеги на Россию, грозя
взять Москву и казнить патриарха, бояр и архиереев, которые "веру всю порушили."
Военная борьба с этими набегами происходила даже на территории Тамбова и
Козлова, не говоря уже о северном Поморье и Сибири. Эта военная обстановка в
минуты отчаяния и неизбежной сдачи, объясняет отчасти героизм массовых
самосожжений.

Вся эта неистовая трата драгоценной духовной энергии и религиозного героизма не
может не вызывать в нас великого сожаления. Как много сил потеряла наша русская
церковь от нетактично проведенной книжной справы и от всего поведения патриарха
Никона!

Здесь мы покидаем речь о внутренней и внешней истории жизни русского
старообрядчества, подлежащей ведению особой дисциплины.



Попытки создания школы.

Смутное время показало почти чудо восстановления рассыпавшейся России. С другой
стороны выявило и ее специфическую слабость: техническую отсталость и
бесшкольность. Именно это сознание через полстолетия ярким тревожным взрывом
вспыхнуло в Петре и породило его пожарно-спешную европеизацию России, особенно
через создание системы школьного образования. Но и до Петра медленным, как бы
вынужденным, но неудержимым ходом шло нелегкое для Москвы - создание у себя
школы. Рядом возникло печатание не одних только богослужебных книг, как было до
сих пор за целое столетие от начала усвоения типографского станка. К этому
подгоняло и создание ранее почти не существовавшей богословской полемической и
апологической литературы. Пришло время и неожиданно новых, не только обрядовых,
богословских вопросов и споров.

Еще с начала 1640-х годов, особенно после трудных прений доморощенных московских
начетчиков с лютеранами по случаю сватовства датского принца Вальдемара за
царевну Ирину Михайловну, родилась на Москве целая серия довольно объемистых
книг. Явление новое, ранее этого момента небывалое. До сих пор печатались только
книги богослужебные. В школьном и книжном деле обогнала Москву, под бичом унии,
тоже долго спавшая православная Русь в Литве-Польше. Киев, после тайного
восстановления в нем в 1619 г. православной иерархии, стал с его Братской
Школой, со времени митр. Петра Могилы названной Академией, и центром книжного
творчества. Москва, вынужденная встать с некоторым запозданием на тот же путь,
естественно начала ускоренно черпать из этого родственного источника. Московские
спорщики с "лютерами," Иван Наседка и протопопы Михаил Рогов и Никита, обильно
черпали из южно-русских книг. Иван Наседка издал в 1642 г. сборник в 47-ми
главах: "Изложение на лютеры." О. Михаил Рогов скомпилировал из южных книг
сборник против латинян и против протестантов. Игумен Киевского Михайловского
монастыря Нафанаил, главным образом по "Палинодии" Захарии Копыстенского,
составил для московского издания так называемую "Книгу о вере." Москва в 1649 г.
уже напечатала у себя так называемый "Малый Катехизис" митр. Петра Могилы под
заглавием: "Собрание краткие науки об артикулах веры."

Даже люди узкого московского кругозора, но религиозно-активные, сознали и так
сказать программно вступили на путь усвоения всех книжных плодов церкви
киевской. Разделяли эту программу и старый царский духовник, протопоп Стефан
(Вонифатьев), и будущий вождь старообрядчества, протопоп Иван (Неронов). В 1649
г. сознана была Москвой нужда в перепечатке Острожской Библии (1581 г.) с
некоторыми исправлениями ее церковно-славянского языка. Но надежных знатоков
этого языка в Москве не находили. Поэтому от имени молодого царя Алексея в 1649
г. пишется обращение к Киевскому митрополиту Сильвестру (Коссову), чтобы тот
командировал в Москву на некоторый срок учителей из состава Академии, сведущих в
божественных писаниях и знающих греческий язык.

Параллельно с этим государственно-церковным шагом и в согласии с ним явилось
небывало новаторское просветительное предприятие. Царь и патриарх разрешили
богатому боярину Ф. М. Ртищеву, как меценату, на свои средства учредить под
Москвой как бы своего рода орденский ученый монастырь:
Андреевский-Преображенский. Ртищев проектировал его состав в 30 человек. Монахи
должны были переводить нужные книги и обучать желающих учиться грамматике,
риторике, философии, греческому и латинскому языкам. Слетевшаяся на зов группа
киевлян была, по-видимому, серой, заурядной. Но командированные одновременно по
царскому зову киевские ученые явно были лицами отборными, незаурядными. Это были
Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. Эта группа
соединилась с Андреевскими школьными монахами-земляками в некий академический
кружок, импонировавший московскому обществу, но и возбуждавший по соревнованию
вражду в среде старых грамотеев. Став патриархом, Никон поручил книжную справу
киевским монахам. В Чудовом монастыре была открыта греко-латинская школа под
началом Епифания Славинецкого. Он же был поставлен и начальником над справщиками
Печатного Двора. Патриарх Никон в его собственные монастыри привлек тоже
значительное число киевских иноков в расчете на их общежительную дисциплину. С
уходом Никона протекция властей по отношению к южно руссам несколько ослабела.
Чудовская школа закрылась. Рассеялось и Андреевское братство. Но православная
репутация Епифания Славинецкого была лучшим свидетельством для отражения
огульных подозрений всей киевской учености. Епифаний, оправдывая свое имя, был
"явлением - феноменом" для москвичей кабинетного, затворнического ученого труда.
При будущих русских канонизациях он, конечно, найдет себе место в числе
подвижников науки. За четверть века работы в Москве (1649-†1676 г.) Епифаний для
церковной власти был как бы живой академией православных наук. Захватившая
внимание Москвы, с развитием типографской продуктивности, непрерывно идущая
правка текста богослужебных книг, покорившаяся критерию печатного греческого
оригинала, вся шла под надзором Епифания. Предрешенная перепечатка Острожской
Библии подняла вопрос еще не под силу Москве: о новом сопоставлении его
церковно-славянского текста с изданным на Западе Техtus rесерtus. И все-таки с
упрощенными поправками церковно-славянского языка Библия впервые в Москве была
напечатана (в 1663 г.). Епифаний к этому делу приспособил и обучил двух
чудовских иноков, Евфимия и Моисея, игумена Сергия и московского иерея Никифора.
Вырастала скромно целая школа научных работников по контрасту с не хотевшими
ничего знать крикунами - обрядоверами. Самого Епифания церковная власть, можно
сказать, "душила" грузными переводами частей Кормчей, Синтагмы Властаря и
Арменопула. Епифаний оказался почти монополистом всех предисловий к книгам
богослужебного обихода: к Служебнику, Часослову, Триоди, Псалтыри Следованной; а
также - к полемической "Скрижали." Епифанию заказывали новые каноны, стихиры
святым, похвальные слова на праздники. А для школ и для самообучения с домашними
"мастерами" он писал учебники: географии, анатомии, словарь церковных слов.
Евфимиев "Лексикон славяно-греко-латинский" по рукописному преданию, вероятно,
закрепился в одном из печатных лексиконов ХVIII века для духовных школ. Да
чтится достойно память сего подвижника кабинетного труда в церкви русской.



Школьно-богословские разномыслия.

Трудно было не вышколенной в богословии Москве, перенося прививку киевской
школы, избежать заразы ее школьно-богословского разномыслия. До некоторой
степени оправданной оказалась московская подозрительность в применении к новой
волне переселенцев из пределов Белой и Малой России в связи с выходом всей
левобережной Украины из федерации с Польшей и вхождением ее в федерацию с
Москвой. Поток этих переселений из нового края привел в Москву тоже питомца
Киевской Академии иеромонаха Симеона (Петровского-Ситиановича), бывшего учителя
духовной школы у себя на родине, в Полоцке. Симеон, проходивший Академию в годы
профессуры и префектуры там (1650-55 г.) Лазаря Барановича, архиепископа
Черниговского (1657-92 г.), человека культурной чеканки польской, а не
московской, усвоил естественно его богословское направление, пропитанное
латинскими учебниками. Судьба Полоцка во время воссоединения Малой России с
Москвой колебалась. Сначала Полоцк оккупировало московское войско и посетил сам
царь Алексей. Тут молодой преподаватель церковной школы Симеон блеснул своим
словом пред царем и подношением своих виршей. Затем Симеон в 1666 г. в составе
Полоцкой депутации в Москве опять на царском приеме блеснул подношением своих
стихов, казавшихся, на фоне бесшкольности, чем-то не смешным, а эффектным. После
занятия Полоцка поляками Симеон прибежал Москву, уже нащупав здесь почву для
своей карьеры. Москва, неудержимо повлекшаяся школьно и культурно в сторону
Запада, естественно, с наибольшей легкостью впитывала в себя этот воздух
западничества в близкой ей, полу-русской - полу-польской форме и дозе.
Московские верхи увлекались польской обстановкой и польскими модами. В этой
атмосфере Симеон Полоцкий приобрел уверенность и расцвел. Он был нужен некоторым
кругам и лицам правящего класса. Естественно, Симеона ввели в число
преподавателей школы, нашедшей на долгое время приют в Заиконоспасском
монастыре. Тут Симеон оказался учителем нашумевшего вскоре иеромонаха Сильвестра
Медведева. К придворным сферам Симеон приблизился через назначение его учителем
царских детей. Известная склонность к польским модам и вкусам царевны Софьи
несомненно питалась Симеоном. Бойкое услужливое перо Симеона было нужно Москве.
Приближался соборный суд над патр. Никоном. Паисий Лигарид был уже в Москве. А
честный и доверчивый архиеп. Черниговский Лазарь (Баранович), при проезде Паисия
в Москву, рекомендовал ему своего ученика - Симеона. В Москве Симеону было
поручено составить для собора 1666 г. доклад с обличением старообрядческих
привязанностей к неточным, по сравнению с греческим оригиналом и вообще
неправильным грамматически, богослужебным текстам. Эта услужливая работа Симеона
издана затем от лица собора отдельной книгой под титулом "Жезл Правления." Но
этот труд, написанный чужим для старообрядца-великоросса схоластом, с
неточностями и ругательствами, едва ли не был более вреден, чем полезен.
Вероятно, в результате законоучительной деятельности Симеона в царской семье,
родилось его схоластическое изложение православного учения под названием "Венец
Веры." Проповеди свои Симеон напечатал в двух томиках под заглавием: "Обед
душевный" и "Вечеря духовная." В проповедях, схоластических по форме, Симеон
выступает живым обличителем нравов и языческих суеверий не только простонародья,
но и самого духовенства. Симеон призывал власти до царя включительно - ускорить
размножение школ, умножить учителей и "спудеев." Тут в Новоспасском монастыре
Симеону поручено было подготовлять посольских переводчиков, учить их латыни. А в
Чудовом монастыре в это время учил греческому языку инок Евфимий. Но Евфимий не
исключал из преподавания и латинского языка.

Параллельная деятельность в Москве двух ученых и литературно-активных иноков
Киевской Академии, одного с греческими симпатиями, а другого с латинскими,
обременила Москву неожиданно сложным вопросом: как в едином православии могут
быть какие-то разные школы? Но вот характерное знамение времени. Москва, не
"казенная" - иерархическая, а низовая - "общественная" подала в 1667 г. свой
голос. Прихожане Иоанно-Богословской церкви адресовали царю (а не архиереям)
просьбу - разрешить им открыть при их церкви школу и пригласить проповедника,
который регулярно поучал бы с амвона. Оказывается, тоска по живому слову с
амвона была назревшей и неутоленной. При традиционном молчании московского
архиерейства как бы укором прозвучал голос добровольца-проповедника с
северо-восточной окраины. На вольных просторах Строгановских соляных варниц
Пермского края, в частности, в г. Орлове (Вятской губ.) загорелся желанием живой
проповеди один священник. До него дошли сборники проповедей Симеона Полоцкого. И
вот, орловский батюшка нашел, что как старые тексты свв.-отеческих поучений, так
и эти модные витийства Симеона не годятся для его паствы. Он составил и даже
напечатал в 1684 г. Сборник своих, очень простых, не витиеватых поучений, назвав
его евангельским словечком "Статир." Такие новые голоса в московской церкви не
были, однако, голосами большинства. Последнее оставалось враждебным "живому
слову," обзывало церковную проповедь "ересью" и гнало пермского оратора.
Противники всякой новизны одновременно и в житейском быте и в церковном укладе
не терпели школы, как некоторого опасного множителя сознательности народных
масс. Не надо школ, как аппарата размножения ненужных умников. Достаточно
"мастеров," обучающих кучки добровольцев. В прописях ХVII-ХVIII вв.
переписывалось наставление одного из таких мастеров: "Братие, не
высокомудрствуйте. Аще кто вопросит тя, веси ли философию, ты отвещай: эллинских
борзостей не текох, риторских астроном не читах, ни с мудрыми философами не
бывах. Философию ниже очима видех. Учуся книгам благодатного закона аще бы моея,
но грешная, душа очистити от грехов."

Борьба двух школ, эллинствующей и латинствующей, не могла не возобновиться. В
Киеве, по примеру и авторитетному водительству митрополита Петра Могилы,
укоренилось определенно латинствующее влияние. Углублению и усилению его
автоматически содействовало пугало протестантского вольномыслия, облеченное в те
же одежды единого школьного латинского языка. Учеба в православно-греческом духе
уступала за отсутствием достаточного количества и качества греческих учебников.
Латынь побеждала своим изобилием. Эту школьную латинизацию воплотил в себе для
Москвы Симеон Полоцкий, не без ученой конкуренции и открытой полемики с ним
Епифания Славинецкого. В своих Свободных устных и печатных выступлениях Симеон
опирался на защиту своих царственных учеников, ограничивавших шум критики против
их увлекательного учителя. Сам патр. Иоаким тактически сначала молчал и лишь с
приближением конца Симеона (†l680 г.) начал открыто грозить ему запрещением
проповеди с амвона, называя его "Венец Веры" венком, сплетенным из западного
терния, а сборник "Обед Душевный" полным душевных бед. Епифаний осуждал многое в
книгах Симеона и по форме и по существу, как элементы латинизма. Он считал
неправославной самую схему вероизложения у Симеона не по Никео-Цареградскому
символу веры, а по символу неподлинному, лишь так называемому апостольскому. Еще
более ударно Епифаний Славинецкий выступил против Симеона по вопросу,
чувствительному для Москвы. Это вопрос о моменте преложения Св. Даров на
литургии. Еще до Симеона в Москве поднялся этот спор, со времени воссоединения
Украины (1654-55 г.). Оказалось, что хлынувшие в Москву переселенцы из западной
и южной Руси судят о вопросе иначе, чем москвичи. Новоявленный в Москве в 60-тые
годы Симеон, с некоторой даже ученой заносчивостью говорил и писал об этом, как
об истине самоочевидной, утверждая латинское мнение о значении слов Спасителя
"приимите ядите," как о моменте преложения Св. Даров. Епифаний Славинецкий
защищал московский взгляд и объяснял киевское иномыслие тем, что там в последнее
время читают только латинские книги. Москвичи, опираясь на Епифания, смело
обвиняли "Венец Веры" С. Полоцкого, как венок, сплетенный из терновника с
еретическими колючками, из "бодливого терния, на Западе прозябшего." Епифаний в
1676 г. уже умер, а Симеон, под высокой протекцией царя Федора Алексеевича
(1676-1682 гг.), несмотря на "ворчание" патр. Иоакима и без его разрешения,
дерзнул напечатать свои проповеди в сборниках: "Обед" и "Вечеря."

Симеон Полоцкий, имея опору на троне, мирно умер на своем посту в 1680 г.,
оставив по себе ученика и продолжателя своего богословия в лице игумена
Сильвестра Медведева. Сильвестр в 1665 г. был еще чиновник Тайного Приказа, т.
е. просто личной канцелярии царя Алексея Михайловича. Затем встречаем Сильвестра
на службе подьячего в приграничных Курске и Путивле. Уже тогда он подпал под
влияние латинской школьной атмосферы. В 1672 г. мы находим его уже в Мочанской
Пустыни и вскоре, в 1675 г. в полном постриге. Его монашеское имя было Симеон,
но в истории он остался с своим мирским именем Сильвестра. Зная его
приверженность к его учителю Симеону Полоцкому, царь Федор по смерти Симеона П.
(1680 г.) назначил инока Симеона-Сильвестра "строителем," т. е. настоятелем
Заиконоспасского монастыря, надолго ставшего (с ХVII по ХIХ в.) местом
богословских школ в Москве.

В Москве, как прямой ученик С. Полоцкого, он примкнул к придворным кругам царя
Федора, его сестры Софьи и ее любимцев - Федора Шакловитого и кн. В. В.
Голицына. Последний был увлеченным западником. И этим воспользовались иезуиты,
прибывшие в Москву в составе австрийского посольства. Под покровом торгового
предприятия иезуиты приобрели себе дом в Немецкой Слободе и, конечно, тайно
разжигали спор о Св. Дарах.

Сильвестр Медведев по отзывам современников был человеком более умным и
даровитым, чем его учитель Симеон Полоцкий. Ревнители греческой школы боялись
его влияния больше, чем С. Полоцкого. Свидетельством его эрудиции остается
серьезный и, строго говоря, первый русский библиографический труд: "Оглавления
книг и кто их сложил." Цитаты Сильвестра из отеческой письменности очень
разнообразны. После падения его, в его библиотеке нашли 603 книги на латинском,
польском, немецком языках. И только 18 книг на славянском языке. Так как
замышлялся план устройства в Москве высшей школы - Академии, то все
подразумевали, что во главе ее останется Сильвестр, как настоятель
Заиконоспасского монастыря. Слухи о предполагаемом открытии в Москве высшей
школы распространились и за польско-литовским кордоном. В Москву начали являться
соискатели ученого положения. В 1681 г. явился некий белорус Ян Белободский.
Сумбурность его богословских убеждений, по поручению патр. Иоакима, обследовал
С. Медведев и этим укрепил свою репутацию, как авторитетный богослов. На
соборном заседании, в присутствии патр. Иоакима, Сильвестр изобличил Яна
Белободского в наличии у него смеси доктрин лютеранских, кальвинских, а вместе и
латинских. Молва потом говорила, что Белободский, как цыган, исповедует веру той
страны, где проживает. Патр. Иоаким, однако, не обольщался этой демонстрацией
православности самого Сильвестра. И патриарх, конечно, не заблуждался, что
Сильвестр убежденно разделял весь латинствующий стиль школы Симеона Полоцкого.
Может быть, потому патр. Иоаким и не торопился с открытием Академии, что боялся
отдачи ее в руки талантливого Сильвестра Медведева.

За несколько месяцев до своей смерти, в 1682 г. царь Федор уже подписал указ об
открытии Академии. С воцарением после его смерти в том же 1682 г. двух его
братьев, Ивана V и Петра I, хотя бы и при соучастии их старшей сестры Софьи,
протекторат польско-латинским веяниям заметно ослабел. Антилатинская Москва, под
водительством патр. Иоакима заботливо сносилась с православным греческим
Востоком, чтобы добыть оттуда ученых ревнителей эллинства для одоления
польско-латинского засилья в Москве. Горячо на эти просьбы откликнулся очень
эмоциональный борец против латинства на Востоке, Досифей, патр. Иерусалимский.
Досифея уже ранее тревожило латинское засилье в Киевской Академии. Теперь
Досифей вдвойне тревожился из-за латинского влияния в Москве. Он писал в Москву
письма, восхваляя достоинства греческого образования пред латинским и присылал
греческие книги, обличающие латинские заблуждения.

Теперь, по смерти Епифания Славинецкого, помощником в сношениях с греками и в
переводах книг, посылаемых Досифеем, верно служил Иоакиму добродетельный
Чудовский инок Евфимий. Характерен отзыв умного его противника Сильвестра
Медведева. Он назвал Евфимия "поборником истины, воином церковным, защитником
веры." Наконец-то, в начале 1685 г., по инициативе патр. Досифея, прибыли на
укрепление православного фронта в Москве ученые греки: братья Иоанникий и
Софроний Лихуды. Они были родом с острова Кефалонии. То, что они были, подобно
многим грекам, с Адриатического берега и западных островов, роднит их биографию
в значительной степени с судьбой великого грека - Максима. Они также прошли
через университеты Венеции и Падуи. Тем более был испытанным антилатинский закал
Лихудов и уверенность в нем патриарха Досифея. Досадно было латинствующей
стороне это ученое подкрепление православного московского фронта. Еще при
проезде Лихудов через Венгрию и Польшу латиняне устроили с Лихудами несколько
диспутов в напрасной надежде поколебать их авторитет. Патр. Иоаким назначил
жилище ученым грекам, к великой досаде Сильвестра Медведева, в Заиконоспасском
монастыре. Патриарх безотлагательно поставил Лихудов на боевую позицию, и они
должны были открыть огонь против латинства. В частности - против
хлебопоклонничества, т. е. прямо против Сильвестра Медведева, который тотчас
после изобличения Яна Белободского открыто изложил свое хлебопоклонническое
убеждение в своем трактате "Манна Хлеба Животного." Еще раньше Лихудов, инок
Евфимий издал против "Манны" С. Медведева свое "Послание на подверг (т. е. в
опровержение) латинского мудрования." Сильвестр М. вновь возбужденно написал в
свою защиту и уже нападая на Лихудов "Книгу о манне Хлеба Животного." Позднее на
суде Сильвестр заявлял, что "Манну" он писал "по указу царевны Софьи
Алексеевны." Лихуды теперь уже по долгу службы написали большой трактат в защиту
православного греческого понимания момента преложения Св. Даров. Тон их полемики
бранчивый. Уже одно заглавие характерно: "Акос, или врачевание,
противополагаемое ядовитым угрызениям змиевым." В предисловии тоже говорится,
что издается Акос по указу царей и царевны Софьи и благословению патр. Иоакима.
Со стороны С. Медведева пущено по рукам яростное нападение "На нововыезжих
иноземцев," т. е. Лихудов. Обзываются они "новопотаенными волками" против "овец
стада Христова," "бешеными собаками," "слепыми совами" и т. п. Вступился за
Лихудов и кабинетный Евфимий. Его памфлет озаглавлен: "Истины Показание на
псонеистовое брехание." На стороне С. Медведева собирались тоже свои
приверженцы: священник Савва Долгий и диакон Афанасий. Они делали выписки из
Медведевской "Манны Хлеба Животного" и распространяли по Москве. Позднее (1689
г.) на судебном допросе запротоколено, что зимой 1687-88 гг. Медведева посещало
много знатных людей и купцов; вели с ним разговоры о значении установительных
слов Христа. Интеллигентная Москва была взбудоражена. Сильвестр Медведев сам
отписывался. Осенью 1688 г. он уже напечатал: "Известие Истинное о новом
правлении книг древних и нововыезжих иноземцех и о неправом их о пресуществлении
писании." Первая часть работы посвящена истории исправления русских
богослужебных книг, с критическими замечаниями. 2-я часть посвящена
наукообразному обоснованию понимания всего литургического комплекса слов и
обрядовых жестов священнослужащего в момент освящения Св. Даров.

Ярко пылающий местный московский пожар придал смелости патр. Иоакиму вызвать на
общий "соборный" ответ всех иерархов Южной России. Тяжела была морально эта
анкета для выучеников Киевской школы. Хотя и не вдруг, но все ответили в духе
греческого толкования. Вероятно, навели спешные справки о мнениях афонского
монашества. И пред настроением агиоритов, своих же южно руссов, мудро смирились.

Сильвестр Медведев проиграл свою церковную карьеру. В конце 1688 г. он отчислен
был от должности старшего справщика Печатного Двора. И временно держался только
по инерции. В 1689 г., тотчас после семейного, династического переворота,
свергнувшего царевну Софью с положения соправительницы, все активные споспешники
ее власти подверглись жестокой судьбе. Кн. В. В. Голицын, хотя и явился с
повинной головой к Петру, но был сослан в Каргополь (Олон. губ.), и затем в
Пинегу (Архан. губ.). Глава стрелецких войск Шакловитый, после допросов и пыток,
казнен. Всецело связавший судьбу с положением правительницы Софьи. Сильвестр
Медведев пытался бежать, был схвачен и прежде всего выдан на церковный суд
патриарху. В январе 1690 г. собор четырех епископов при патриархе, в угоду
политическому обвинению лишил Сильвестра, как еретика, священного сана и
присудил к пожизненному заключению в монастыре. Но через месяц, по суду
государственному, Сильвестр был обезглавлен. Проф. А. А. Шляпкин думает, не без
одобрения патр. Иоакима. Софья покорилась, переехала на жительство в Новодевичий
монастырь, где и скончалась (†l704 г.), не постригаясь в монашество, к чему ее и
не понуждали. Патр. Иоаким в момент переворота, в ночь на 8-е августа 1689 г.,
остававшийся в Москве был командирован Софьей в Троицкую Лавру. Туда убежал
Петр, за ним и мать его Наталья Кирилловна, все Нарышкины и вся приверженная к
Петру группа правительственных лиц. Отправленный туда же Софьей патр. Иоаким
попал в положение рыбы, утопленной в воде. Он остался с Петром и правительством.
Пред ним открылась дорога смело завершить чистку Москвы от польско-латинской
заразы, еще длившейся при Софье.

1690 г. был годом оформления победы над латинским засорением Москвы. Инок
Евфимий теперь подвел итог завершенных споров и ошибок школы Полоцкого и
Медведева, и дал вообще опровержение латинской доктрины, проникшей в киевские
издания. Свою книгу он назвал русским, но не литературным, а простонародным
словечком "Остен" (т. е. "острие," "жало"). Братья Лихуды написали как бы
систематическое руководство к обличению всего латинского богословия под
заглавием: "Мечец Духовный, или Диалоги Грека - учителя к некоему иисуиту." На
созванном патр. Иоакимом соборе была анафематствована так называемая
хлебопоклонническая ересь. Произведена ревизия всех книг, усвоенных Москвой из
Малой России, и указаны их латинские уклонения. В список внесены все крупные
литургические и катехизические издания самого митр. Петра Могилы. Его Лифос,
Большой Требник и Служебник; две книги архиеп. Лазаря Барановича: "Меч" и "Трубы
словес"; Иоанникия Голятовского: "Ключ разумения" и "Мессия Праведный";
Радзивиловского: "Огородок"; Кирилла Транквиллиона: "Евангелие" и "Перло
Многоценное"; Феодосия Сафоновича: "Выклад о церкви святой и ее тайнах." Теперь
наука хорошо знает, что латинские доктрины очень давно и естественно проникли в
головы епископов Литовско-Польской Руси. Так, хлебопоклонническую доктрину
находим у православных антиуниатских епископов: в служебнике 1604 г. еп.
Львовского Гедеона Болобана и в его Виленском переиздании в 1610 г. Самый
распространенный Евхологий издания Петра Могилы 1629 г., еще до избрания его
митрополитом (в 1632 г.), содержит в себе греческую православную доктрину о
моменте преложения Св. Даров, но в издания 1639 и 1646 гг. уже внесено латинское
учение.

Киевским ученым после московского собора 1690 г. одним была дана отставка, а
другие сами выехали из Москвы. Это было несомненно подрывом московской учености.
Но в данном случае полемический минус покрывался в значительной степени
утверждением в Москве ученых братьев Лихудов. Для патр. Иоакима этот собор был
победным достижением, осуществлением долго и терпеливо им жданного разгрома
врагов московского православия. Правительство молодого Петра открыло Иоакиму
двери к полной победе над врагами. Допущенные при Софье, по воле кн. В. В.
Голицына, иезуиты, теперь были изгнаны из России. А легально живущим
иноземцам-католикам дозволено держать при себе только рядовых патеров, но не
орденских монахов.

Под размахом Иоакимовой косы слетела голова и с одного протестантского вождя в
Немецкой Слободе. Так называемая Немецкая Слобода безвозвратно утвердилась в
тихо преобразующемся на европейский лад Московском государстве. Но в данном
случае явились благоприятные для патр. Иоакима обстоятельства. В Немецкой
Слободе оказался, после не малых блужданий по Европе, один пастор далеко не
ортодоксально-лютеранского направления. Это был Квирин Кульман. Он был одержим
эсхатологией. Проповедовал не только начало апокалиптического 1000-летнего
царства Христова на земле, но и себя выдавал за пророка, пришедшего обновить все
христианство. Среда Немецкой Слободы была для Кульмана неблагоприятной, слишком
прозаической. В ней возникли призывы, привычные для европейских голов: - сжечь
Кульмана на костре. Правительство молодого Петра не перечило этому самосуду
немцев. И, при попустительстве властей, Кульман был сожжен самими немцами в их
слободе.



Попытки создания Высшей Богословской Школы в Москве.

Как мы уже говорили, у царя Федора, под влиянием Симеона Полоцкого, намечался
план открытия в Москве Богословского Училища, не только для России, но и для
всего греческого православия. Об этом просили и некоторые греческие иерархи,
чтобы не ездить больше за наукой в латинскую Италию, а культивировать науки у
себя на Востоке, в Москве. Открытая царем и патр. Иоакимом в 1679 г. школа в
типографском доме и была этим первым опытом. Иеромонах Тимофей, долго живший на
Востоке и знавший греческий язык, брал на себя руководство школой. В помощь ему,
может быть, по его же указаниям, привлечены были с Востока греки: сначала Мануил
Левендато, "искусный в свободных науках," а затем - иеромонах Иоаким. Это
достижение казалось таким твердым, что царь Федор и патр. Иоаким часто навещали
школу лично и даже баловали учеников, даря им одежду и деньги. И все-таки
типографскому училищу не суждено было развиться и вырасти в школу высшую, о
которой мечтали, которую подсказывал и Симеон Полоцкий. Думают даже, что Симеону
вместе с Сильвестром Медведевым принадлежит все главное в этом проекте. Тем
более, что и помещение высшего училища, именуемого Академией, предполагалось у
Симеона Полоцкого в его Заиконоспасском монастыре. Это вообще был грандиозный
проект не только школы, но и как бы Академии Наук и вместе министерства
народного просвещения, ведающего в государстве всем делом науки и книжного
творчества с правами цензуры. Такое учреждение требовало солидного
государственного обеспечения. Предполагалось обратить на эту цель вотчинные
доходы восьми монастырей, одной дворцовой волости и нескольких пустошей.
Надеялись привлекать пожертвования от ревнителей просвещения. Царь жертвовал
свою библиотеку. Доступ учиться в Академии открывался людям всех сословий.
Школьная часть в проекте была полнее, чем в Академии Киевской. Намечались такие
предметы: грамматика, пиитика, риторика, диалектика, философия. Последняя в трех
отделах - философии разумительной (т. е. умозрительной), естественной (т. е.
физики), нравственной. Богословие мыслилось в двух видах: созерцательное (т. е.
догматическое) и деятельное (т. е. нравственное). Предполагалось, кроме права
канонического, изучение и права гражданского. Открыто место преподаванию и
"прочих свободных наук." Должны были изучаться языки: славянский, греческий,
латинский и польский.

Права и задачи Академии, как высшего цензурного учреждения, контролирующего
всякое печатное слово, рисовались - верховными, министерскими. Не упоминался в
проекте верховный контроль патриарха и собора, как сами собой разумеющиеся. Во
главе Академии становился "блюститель." Не уточняется в уставе его сан, ибо
мыслится на первом месте его ученая компетентность. И блюститель и учителя,
вступая в должность, дают присягу верности православию. Кандидаты на учительские
должности и из греков и из киевских русских допускаются к преподаванию при
условии представления свидетельств об их православии и после испытания в Москве.
Строго подобранные учителя Академии свободны от общего гражданского суда, кроме
случаев уголовных, а судятся академическим судом блюстителя и корпорации
учителей. Тем более сами учителя судятся внутренним судом своей корпорации.
Академия цензурует всю печать и все вредное обрекает на сожжение. Иностранцы и
иноверцы, состоящие на постоянной царской службе, а таковых было много в войске,
подлежат в нужных случаях испытанию в вере. Иностранцы, повинные в хуле на
православие, и русские, соблазнившиеся на переход в латинство и протестантство,
присуждаются Академией на сожжение на костре. Всем москвичам, желающим учить
своих детей иностранным языкам, предписывалось посылать для этого детей в
Академию и запрещалось бесконтрольно держать у себя иностранцев домашними
учителями. Академия должна была следить за верностью в православии тех
иностранцев, которые оседали и русели в России.

Откуда предполагалось взять штат компетентных учителей? Призывать их из Западной
Европы, даже из Польши, было страшно. Русские говорили, что вместе с
разноязычием в России наступит и разноверие. Посылка москвичей заграницу для
науки тоже пугала, чтобы "узнав тамошних государств веру и обычай не начали свою
веру отменять и приставать к иным и о возвращении к домам своим и к сородичам
никакого попечения не имели и не мыслили." Действительно, опыт еще Бориса
Годунова, пославшего до десятка русских учеников заграницу и не вернувшихся,
правда из-за ужасов Смутного времени, не был благоприятным прецедентом. Поэтому
царь Федор и, конечно, особенно боявшийся иностранщины патр. Иоаким, обратились
к восточным патриархам с просьбой прислать в Москву учителей "в греческом и
латинском диалектах и во всех свободных науках искусных." Смерть царя Федора в
1682 г. и наставшее напряженное положение при соцарствовании Софьи, Петра и
Ивана вновь положили под сукно смелый проект об открытии Академии. Сторонники
Софьи, сначала Чудовский монах Карион Истомин, бывший справщиком типографского
двора, и Сильвестр Медведев побуждали Софью двинуть дело открытия Академии. Но
надо думать, что патр. Иоаким умышленно с этим не торопился, чтобы не класть в
основу Академии латино-польских начал, которые воплощались в Заиконоспасском
"строителе," Сильвестре Медведеве. Надо понять психологически сопротивляемость
патр. Иоакима возвышению С. Медведева, ибо явно было желание западнической или
польской группы около трона с В. В. Голицыным во главе провести в патриархи, по
смерти Иоакима, Сильвестра Медведева. Но патр. Иоаким был выдержанный дипломат.
Он долготерпеливо ждал и дождался прибытия нужных ему для богословской борьбы
ученых греческих сил.

В 1685 г., наконец, прибыли рекомендованные восточными патриархами братья
Иоанникий и Софроний Лихуды, "мудрейшая самобратия," по отзывам москвичей. По
прибытии своем, как мы знаем, они были тотчас брошены в пожар спора. Но
одновременно они открыли и преподавательскую работу, начав обучение греческому
языку в том Богоявленском монастыре, где были помещены. А в Заиконоспасском
монастыре еще воздвигалось специальное школьное помещение. В начальную
Богоявленскую школку переведено было пока только 5 учеников Типографской Школы.
К ним еще присоединились Чудовский монах Иов, да Богоявленский иеродиакон
Палладий Роговский. Когда в следующем году школьный корпус в Заиконоспасском
монастыре был закончен, вся Богоявленская школа вместе с Лихудами, к великому
неудовольствию Сильвестра Медведева, переведена была сюда. Вся группа учеников
Типографской Школы была взята сюда же, и к этому числу особый царский указ
присоединял ученический "штат" из 40 боярских детей. В этот состав допущено и
несколько волонтеров. Это были священники, иеродиаконы, монахи и люди "всякого
чина." Лихуды распоряжались училищем и с ревностью вели учебу. За 8 лет
(1686-1694 гг.) они преподали: грамматику, пиитику, риторику, логику и физику.
Преподавали они частью на латинском, частью на греческом языках. Учеников своих
они научили тому и другому языку так, что старшие из их учеников уже и сами
становились учителями младших. Лихуды составляли учебные записки, пользуясь,
конечно, изобилием европейских схоластических руководств. По образцу западных
школ Лихуды приучили учеников вести примерные диспуты, в праздники произносились
проповеди. Успешность дела говорила сама за себя, раз за три года ученики
одолевали разговорно два языка и даже начинали переводить греческие книги на
свой русско-славянский язык. Политически себя запутавшая и потерявшая свою опору
в царевне Софье латинствующая партия, казалось, расчистила путь для дальнейшей
школьной деятельности братьев Лихудов, но произошло нечто абсурдное. к
злорадству Сильвестра Медведева, против Лихудов поднялся сам патр. Досифей,
который их прислал. Надо признать, что Досифей издали не разбирался не только в
лицах, но даже в общих чертах жизни Руси Южной и Московской. Сами братья Лихуды
не были людьми непогрешимого ума и поведения. Так получился парадокс, что, к
злорадству Сильвестра Медведева, Досифей поверил каким-то клеветникам и признал,
что Лихуды сами перегружены латинской школьностью и что лучше их устранить. В
1693 г. Досифей прислал в Москву три грозных письма: одно к Лихудам, другое к
царю, третье к патриарху. Критика Досифея неубедительна. Досифей упрекает своих
ученых земляков, что они не занимаются делом: не учат грамматике, а "забавляются
около физики и философии." Потому будто бы их ученики ничего не знают. Осуждает
патриарх изучение латинского языка. Лихудов бранчиво называет "ликудиями," т. е.
волчатами. Угрожает им даже отлучением от церкви. Всегда смиренная перед греками
Москва повиновалась. Патриархом после Иоакима был Адриан, глубоко равнодушный к
школе. Лихудов устранили от преподавания. Но так как все привыкли пользоваться
их ученостью, то их поселили (в 1694 г.) на типографском дворе, где по заданию
Посольского Приказа они продолжали обучать итальянскому языку работающих в этом
Приказе. Петр, готовясь к войне против Турции в союзе с Венецией, особенно
нуждался в знатоках итальянского языка. Он приказал боярам и другим служилым
людям отдавать для этого детей в науку к Лихудам, а последним назначил жалованье
из государственной казны. Но Досифей не унимался. Он просил патр. Адриана
выслать Лихудов из Москвы, как будто бы государственных изменников. И Лихуды
были принесены в жертву Досифею. Их сослали в костромской Ипатиевский монастырь
(1702 г.). Оттуда их потом вновь вызволил (1706 г.) и поставил на школьную
работу у себя в Новгороде Новгородский митрополит Иов. Братья Лихуды и здесь в
Новгороде вновь восстановили престиж эллинской школы, чуждой латинским отравам.
Стареющие Лихуды снова с воодушевлением составляли учебники. Написали
руководство к опровержению лютеранства и кальвинизма. Под новой властью
местоблюстителя патриаршего престола, митрополита Стефана Яворского, похоронена
была нелепая, навязанная извне вражда к братьям Лихудам. И церковная власть
просто потребовала себе обратно из Новгорода более молодого и дееспособного
Софрония Лихуда. Он и продолжал обучать греческому и латинскому языкам в
Московской Типографской Школе до своей смерти в 1730 г.
Патриарх Адриан (1690-1700 гг.).

Патриарху Адриану суждено было быть последним, 11-м по счету патриархом древней
России. Он был уроженец Москвы (род. в 1637 или 1639 г.). При патриархе Иоакиме
он был Чудовским архимандритом, а с 1686 г. был уже митрополитом Казанским.
Консерватор, глубоко враждебный новому европейскому духу, он пользовался
покровительством благочестивой старой царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной,
матери юного Петра, и ею же, главным образом, продвинут был, по смерти Иоакима,
для занятия патриаршего трона, вопреки желанию юного Петра. Если Иоаким был
самоучкой, то Адриан в сравнении с ним был просто неучем. Внутренне горячий и
вдохновенный в своем старорусском благочестии, Адриан внешне был малоактивен и
почти не от мира сего. Своего отрицания нового духа в правительстве, в школе и в
литературе он не скрывал и в нужных случаях его формулировал, но не был создан
для активных выступлений. Хотя парадный чин в Москве поставления нового
патриарха и был возглавлен наличностью двух царей, Иоанна и Петра, но Адриан
знал, конечно, что реально считаться ему придется только с Петром, и его
пугающей европейской программой. Поэтому постарался противопоставить новому духу
открыто свою программу в написанной им речи при поставлении на патриаршество. В
этой программной речи в первой части пространно подчеркивается для русской
церкви долг верности всему восточному православию. На чем стоит ударение в этом
общем утверждении, становится ясным из другого окружного послания патриарха,
названного "Увещанием к пастве." Здесь явно - сознательно исповедуется
теократическое мировоззрение, которому - чуется - приходит конец от иностранного
духа и нового царя. Теократию грозят упразднить. Адриан невольно выражает "тихие
думы" всего русского архиерейства после отречения его от заветов Никона. С тех
пор примат и водительство принадлежит уже не иерархии, а царству, правительству.
Чутьем верно понимая суть происшедшего идеологического перелома, Адриан в силах
противопоставить ему только ту формулировку взаимоотношений царства и церкви,
какую защищал Никон, ибо в то время ни Никону, ни Адриану никто еще не мог
помочь извлечь из тела этой концепции старую латинскую занозу, внесенную сюда с
самыми лучшими намерениями латинянином хорватом Вениамином в конце ХV века при
Геннадии Новгородском. Эту латинскую теорему и начертывает на своем знамени не
различающий знамений времени патриарх Адриан. Он повторяет азбуку о двух мечах с
латинским господством меча церковного над государственным. "Два начальства
вышнейших устрои Бог на земли, священство, глаголю, и царство," - пишет Адриан.
"Ово убо Божественным служаща, ово же человеческим владующа и пекущася."..
"Царство убо власть имать точию на земли.".. "Священство же власть иметь и на
земли и на небеси. Еже убо свяжет на земли, будут связаны и на небеси. И яже
разрешит на земли, будут разрешены и на небеси. Мерность наша... учинен есмь
архипастырь и отец и глава всех, патриарх бо есть образ Христов. Убо вси
православнии оноя сынове суть по духу: - царие, князи, вельможи и славнии воини
и простии... всякий возраст и чин правоверных. Моя овцы суть и знают мя и гласа
моего архипастырскаго слушают. И аз знаю их и душу мою должен есьмь положити за
ня, иже и последуют мне. Чуждому гласу не последуют, но бежат от него, яко не
знают чуждых гласа... Глаголати пред цари свободно, устно и не стыдетися долг
имам. Не послушающие гласа моего архипастырскаго не нашего суть двора, не суть
от моих овец, но козлища суть, волкохищница суть. О них же в последстве вин не
имам, зане долг мой отдах... Слушаяй бо меня, Христа слушает, а отметаяйся меня
и не приемляй глагол моих, рекше Христа Бога отмещет и не слушает, яко сам
Христос рече: и слово глаголанное от Меня, яко судити имать в день судный. Аз же
чист есьмь от погибели неслушающих, необинуяся бо, елико возмогох всем сказах.
Того ради убо вопервых царем благочестивым, яко помазанником Господним, таже
архиереем, архимандритом, игуменом, иереем и монахом и прочим церковнаго чина и
мирскаго сословия чиновником и всем православным христианем возмнех предложити
увещания нужная ко спасению."

Не только в этом своем манифесте, но и во всей линии своего управления патр.
Адриан был цельным представителем московской "старорежимности." Верил он
теократически, величественно, а вел себя обывательски законопослушно. Таков был
дух и строй восточной теократии, со взаимным снисхождением двух сторон, как в
браке. Разными иерархами он воплощался различно. Реже - с требованиями
первенства церковного, чаще - с долготерпеливым смирением пред грешной волей
царей. Не царедворец, патр. Адриан искренно не соглашался менять свой
провинциальный покой в Казани на столичную муку безвластного созерцания побед
европейских реформ. Он их не любил, боялся, но, по убеждению и завету патр.
Иоакима, был верен Петрову преемству трона. И пока была в живых до 1694 г.
покровительница патр. Адриана, мать Петра Наталья Кирилловна, патриарх еще не
чувствовал тех мук совести и искушений, какие начались после ее смерти.
Выраставший Петр, как подобает русскому богатырю-дикарю, развертывал свои забавы
до злой безмерности. Грубое издевательство над старорусским бытом не щадило
включенной в него церкви. Отменены были парады, шествия на осляти и держание
царя за повод, церемонии входа в церковь с принятием благословения у патриарха.
Начались шумные поездки с попойками в Немецкую Слободу. Начались тогда же, но
потом в течение десятилетий повторялись и развивались, кощунственные игры во
"всеплутейший, сумасброднейший и всепьянейший собор князя Иоанникиты, патриарха
Пресбургского, Яузского и всего Кукуя." Тут был и конклав из 12-ти кардиналов,
епископов, архимандритов, попов, дьяконов и т. д. Числом до 200 человек. Сам
Петр играл роль дьякона. "Их прозвища," пишет Ключевский, "никогда не появятся в
печати при каком бы то ни было цензурном уставе." Вся эта "орава"
демонстративно, поездом на 80-ти санях, катилась по Москве в гости к
еретикам-немцам.

Секретарь австрийского посольства И. Корб, описывая одну из таких комедий, якобы
посвящения новопостроенного Лефортова дворца богу Вакху, как тут жрец
благословлял народ двумя табачными чубуками, связанными крестом, от себя
добавляет: "кто бы мог подумать, что изображение креста, драгоценнейшего символа
нашего спасения, могло служить игрушкой!"

Со столь низкопробными кощунствами Петр вторгался в самое церковное
богослужение, заставлял духовенство венчать в церкви шута со вдовой, или карлика
с карлицей, в окружении балаганно-разряженных поезджан. Очевидец последнего Юст
Юль свидетельствует: "Все время пока длилось венчание, кругом слышался
подавленный смех и хохот, вследствие чего таинство напоминало скорее балаганную
комедию, чем богослужение. Сам священник от душившего его смеха едва мог
выговаривать слова молитв."

Широкие, сливающиеся по тону со старообрядчеством, слои населения возмущались
пассивностью патриарха и злословили об его, якобы, карьерном страхе: "бережет
мантии, да клобука белого, затем и не обличает." Дело не в простой трусости, а в
сложности, почти безвыходности положения иерарха пред законной самодержавной
властью царя. Пробовал иногда ее саботировать патриарх, но ничего этим не
достигал. Когда в 1698 г. Петр возвратился из заграницы, и без того накаленный
бунтом стрельцов, оказалось, что воля его о насильственном пострижении в
монашество брошенной им первой жены Евдокии (Лопухиной) все еще не выполнена.
Патр. Адриан, бессильный объяснить свою медлительность напрямик, доложил о
грозящей шумом оппозиции в среде столичного духовенства. Петр потребовал указать
имена. Патриарх малодушно указал на одного архимандрита и четырех попов. Они
были арестованы и допрошены. Хорошо, что еще не были обезглавлены. Начались
казни действительных, не мнимых революционеров - стрельцов. Петр, с детства
очевидец революций около трона, знал, что делал неизбежное и правое дело власти.
Патриарх же, несомненно подталкиваемый всей старорусской средой, явился к царю с
иконой "печаловать" о казнимых. Петр прогнал его с приказом поставить икону на
место: "Я не меньше тебя чту Бога и Его Пречистую Матерь, но мой долг - казнить
злодеев, умышлявших против общего блага." Умный австрийский дипломат И. Корб
видит в этом стрелецком восстании вопрос быть или не быть всей тогдашней власти
в России. Он нам сообщает, что говорили под допросом стрельцы: "Если бы судьба
оказалась благоприятной нашим замыслам, мы бы подвергли бояр таким же казням,
каких ожидаем теперь, как побежденные. Ибо мы имели намерение все предместье
немецкое сжечь, ограбить и истребить его до тла. И, очистив это место от немцев,
которых мы хотели всех до одного умертвить, вторгнуться в Москву... бояр одних
казнить, других заточить и всех их лишить мест и достоинств, чтобы тем легче
привлечь к себе чернь. Некоторые священники пошли бы пред нами с иконой Божией
Матери и образом св. Николая, чтобы показать, что мы не по коварству взялись за
оружие, но по благочестию, во славу Божию на защиту веры." Малороссийские казаки
тоже говорили: "чем было нам татар рубить, пойдем на Москву бояр рубить."
Словом, реалистическая мудрость Петра оправдана историей, а параллельно
изобличена детская наивность патр. Адриана. В пространном и лирическом духовном
завещании своем патр. Адриан выявляет себя, в отличие от своего патрона, патр.
Иоакима, пассивным аскетом. Не таким людям управлять церковью, борющейся внутри
мира сего. "Кто ми даст криле таковы," пишет п. Адриан, "да постигну дни моя
протекции? Кто ми возвратит век мой, да - выну смерть поминая - вечнаго живота
сотворю деяния? Ибо суетно уже тень ловити и тщетно неподобных ждати. Уплыве бо
невозвратное время. Утекоша невоспятимая лета. Прейдоша дние, яко слово, никогда
не обращающеся к языку. Точию Божие не уплыве мне милосердие." Насколько такое
мироотреченческое богословствование неблагоприятно отражается на злободневной
реальности церковного управления, иллюстрирует типичный факт секретарского
самодержавия. При патр. Адриане этим командующим всеми делами обширной
патриаршей области был его архидиакон Иона. Мой учитель, проф. прот. П. ?.
Николаевский ("Христ. Чт. 1891 г. № 5-6") пишет об этом всемогущем секретаре:
"Он был любимцем патриарха, снискал полное доверие его и, при слабости и
постоянных болезнях патриарха, получил при нем влияние на управление
епархиальными делами обширной патриаршей области. Здесь он завладел, главным
образом, ставленными делами и избранием на должности игуменов и архимандритов.
Не обладая образованием и Высокими нравственными качествами, он своим
вмешательством в церковные дела вносил в управление большие беспорядки. Этим
возбудил в обществе недовольство патриархом и если не может быть назван
виновником уничтожения патриаршества в России, то дал ближайший повод сначала к
приостановке избрания преемника патр. Адриану на неопределенное время, а потом и
к полной замене патриаршей формы управления синодальной."



***

Патр. Адриан не знал, что ему делать с явлениями нового, чуждого ему времени и
потому просто в своих церковных поучениях обличал и отрицал новые формы жизни.
Писал, что московские люди, "и знатные и простые, от злоглагольств лютерских,
кальвинских и прочих еретиков и от пипок табацких объюродели." Не хотят
слушаться уставов церкви, "вопрошая: сие чесо ради? И сие откуда взято? И сие
кто предаде?"

Для идеологического перевоспитания русского общества патр. Адриан охотно
принимал советы патр. Досифея, присылавшего для переводов с греческого новую
восточную литературу. А всеусердный инок Евфимий нес огромный труд по переводу
этих новых греческих авторов: Максима Пелопонезского, Мелетия Сирига, Нила
Солунского. Опубликованное лишь по-гречески "Православное исповедание"
митрополита Петра Могилы переведено и напечатано по-русски (в 1696 г.) иноком
Евфимием. В этом же году приготовлен был к печати и объемистый сборник
полемических и исторических статей "Щит Веры," вновь вошедшего в ряды иерархов
Афанасия, еп. Холмогорского.

Изгнав братьев Лихудов из Москвы в ссылку в Ипатский монастырь, патр. Адриан
довольно наивно просил патр. Досифея на их место прислать других ученых мужей.
Патр. Досифей обещал на словах, но бессилен был дать что-нибудь на деле.
Разрушительный удар понизил уровень преподавания в Академии, хотя потребность
проходить школу в интересах служебных, торговых и церковных автоматически
разрасталась в Москве и углублялась. Академия, после изгнания из нее, по приказу
Досифея, преподавания латинского языка, переменила и свое наименование.
Назвалась: "Эллино-Славянской Академией." Учительствовать в ней после Лихудов
остались их ученики: Федор Поликарпов, Николай Головин, Чудовский монах Иов и
вернувшийся из заграницы Палладий Роговский (1699 год). До Палладия все
названные учителя сами не прошли еще ни философских, ни богословских дисциплин.
А потому, по изгнании Лихудов, Академия опустилась до младшего уровня только
грамматики, пиитики, риторики, славянского и греческого языков. Патр. Адриан, по
крайней старомодности своих взглядов и настроений, по-видимому, не хотел
поддерживать явно слабеющую школу. Сам Петр, навещая болящего патриарха, не
желал насильно давить на него, но каждый раз напоминал ему о школьном развале:
"в ней мало, которые учатся и никто ее, как подобает, не надзирает." Но Адриан
продолжал пребывать в своем равнодушии, в то время как развал школы становился
почти общественным скандалом. В 1700 году, тотчас по смерти патриарха,
прибыльщик Курбатов в своем срочном рапорте Петру, стоявшему под Нарвой, писал
об Академии: "Школа, Государь, которая был под призрением своего патриарха и
вручена монаху Палладию, - зело, Государь, в ней живущие с полтораста человек,
скорбят и всего лишаются и учиться в ней невозможно. Потолки и печи и иное
строение обвалилось. Требуют. Государь, твоего всемилостивейшего осмотрительного
милосердия."



***



"21-го февраля 1696 г. на сырной неделе в пяток патриарху припала параличная
болезнь" - так записано в секретарском дневнике. Патриарх несколько раз
преодолевал больное состояние, совершая богослужения, не отрывался от дел, но
вынужден был почти безвыездно "лежать" в своем загородном Перервинском
монастыре. А дела надвигались немалые. Сам патриарх оппозиции активному Петру и
не собирался делать. Петр вежливо дважды навещал больного и часами вел с ним
беседы о назревших нуждах. В частности, и об улучшении Славяно-греко-латинской
Академии, которая и как здание и как школа пришла в состояние развалины. Но ни у
Петра, занятого Азовским и Нарвским фронтами, не было на это ни копейки денег,
ни у патриарха - понимания важности дела. Болезнь, приведшая патриарха в 1700 г.
к концу, развивалась, а дела первостепенной важности нагромождались.

Комиссия по пересмотру Уложения 1649 г. потребовала из Патриаршего Приказа
справок. Дело клонилось к передаче части имущественного права, а именно -
"сговорных записей" (о приданом невесты) и духовных завещаний в гражданский суд.
Патр. Адриан приказал подать обширную записку "Статьи о святительских судах,"
где повторены ссылки на Номоканон, уставы русских князей, ханские ярлыки, с
присущими им запретами всяких нарушений. Эта записка осталась последним
памятником искренней слепоты старомосковских церковников пред новым
государственным правосознанием.

Той же природы глубокое непонимание и неприятие нового духа времени порождало
двусмысленные дела, как бы о политической нелояльности отдельных епископов. Царь
Петр, смиривший стрельцов, не мог пренебрегать этим идейным расхождением. Петр
знал, что при всем глубоком контрасте мировоззрений, патр. Адриан, по заветам и
царицы Натальи Кирилловны и патр. Иоакима, будет лично верен его царской власти,
но в других архиереях он не был уверен. А потому не препятствовал политическим
розыскам Преображенского Приказа. Попался в Москве сумасбродный агитатор
Григорий Талицкий, зачитывавший своими "тетрадками" об апокалиптичности
наступившего времени и о Петре, как антихристе, в особенности духовных лиц.
"Зачитал" он на Казанском Подворье в Москве бывшего тогда (1699 год) по делам в
столице Тамбовского епископа Игнатия. На допросах Талицкий разболтал, как
Игнатий умилялся до слез, слушая чтение его тетрадей, целовал их, приговаривая
"Павловы твои уста!" Талицкий добивался доклада святейшему патриарху, да "чтобы
про то и в народе было ведомо." Игнатий отвечал: "видим мы и сами, что худо
делается... Да что мне делать? Один я - немощен!" Беспощадные судьи потребовали
у патриарха выдачи им Игнатия в расстриженном виде. Адриан протянул дело на
несколько месяцев до своей смерти. И по смерти патриарха, Исаия, еп.
Нижегородский, не соглашался еще на выдачу Игнатия, за что и сам угодил в
ссылку. А Игнатия архиерейский собор вынужден был расстричь, после чего власть
сослала его "на неисходное заключение" в Соловецкую тюрьму под именем "расстриги
Ивашки Шангина."



***



Русские архиереи, как бесшкольные начетчики, продолжали беспомощно и пассивно
переживать все нарастающий в Руси наплыв непонятных им чар западного
просвещения. А оно фатально врывалось и разливалось по Руси, не защищенной
китайской стеной. Южная Русь несколько раньше Московской проделала этот опыт,
заплатив за спешку невольной отравой римскими догматами. Чем-то в этом роде
предстояло поплатиться и Москве. Москва не поддалась еретической отраве и быстро
извергла из своей среды отдельных смутьянов.

Малороссиянин Георгий Скибинский, по проложенной уже его земляками дороге,
добрался в 1688 г. до Рима с прямой целью получить образование в Понтификальном
Институте под известным ему условием принятия римской веры восточного обряда. Он
подписал там эти условия в 10-ти пунктах и пробыл в институте 8 лет, слушая
математику, философию и, главным образом, богословие у "знаменитых учителей
доминиканцев, приближенных папы Иннокентия ХII." С дипломом доктора богословия,
возвращаясь домой, он заезжал в Константинополь за благословением у патриарха на
занятие места в Московской Академии, но никакого документа об этом благословении
представить не мог. Прибыв в Москву, Скибинский подал патр. Адриану прошение с
покаянием о своем невольном отступлении. Патриарх поручил дело иноку Евфимию.
Тот отнесся с обоснованным подозрением, со ссылкой на случай Яна Белободского и
на другой случай чернеца Одорского, который "такового же ради прельщения пришел
в Москву." Оба исчезли из Москвы. И время для латинских происков с началом
правления Петра было неблагоприятное. Петр увлекался протестантизмом и
отвращался от латинства уже в его первую поездку на Запад. В Вене в 1698 г. ему
показали иезуитский коллегиум. Петр при осмотре сказал по обычаю откровенно:
"Знаю я, что иезуиты большею частью люди ученые, во многих художествах искусные
и ко всему способные. Но не для меня. Ибо я знаю также и то, что сколько они ни
кажутся набожными, однако же вера их служит только покровом к обогащению, равно
как их училища и художества - орудием к проискам, услугам и выгодам папы в их
господствовании над государями."

Время было переломное, и при склонности русских к безмерным крайностям, нас не
должно удивлять, что наряду с вражеской пропагандой извне, вдруг явится и
доморощенный энтузиаст латинства. Таким чудаком оказался сын Суздальского
священника, Петр Артемьев. Он прошел в Москве Славяно-греко-латинскую Академию и
учился у Лихудов. Иоанникий Лихуд, посланный с русским посольством в Венецию в
1688-1691 гг., взял с собой Артемьева. Там, в латинской стране Артемьев поддался
чарам латинизма. По возвращении в Москву, он нашел здесь приехавшего с Востока
из Персии, несмотря на запрет, иезуита Терпеловского и завел знакомство с
другими ксендзами. Патр. Адриан дал Артемьеву дьяконское место в самой Москве
при Петропавловской церкви. И тут начал Артемьев показывать свою безудержную
"широкую" русскую натуру. Напуганный священник доносил патриарху об Артемьеве:
"после евангелия он читал поучение, похвалял в вере поляки, лях, литву, прочитал
молитву Отче Наш на амвоне по-римски, приклякнув на колена, и иные некие молитвы
прилагая римская. Носит он на себе вместо животворящего креста мошонку, а в ней
образок латынина Антония Падвиянина, еретика суща. Глаголет исхождение Духа Св.
от Отца и Сына. Исповедывался и приобщался у иезуитов. И с иными иезуитами, из
Москвы изгнанными, зело слезно разлучался. Освященный собор называет забором,
который перескочить хвалится. Патриархов называет потеряхами, потому что
истинную православную веру потеряли" и т. д. все в таком же духе и стиле.
Удивительно то, что священник прибавлял в этом доношении об успехе агитации
Артемьева. "И мнози, - закяючал священник, - вслед его прелести уклонишася."
Патр. Адриан смущался узнав, что отец Петра Артемьева добрый священник, хотел
ему поручить возвращение в лоно православия его блудного сына. Дьякон Артемьев,
потеряв равновесие, писал и отцу своему неистово латинствующие словеса. Наконец,
общественная молва побудила в 1698 г. соборно осудить дьякона Артемьева, лишить
сана и послать на север в Холмогоры к архиепископу Афанасию под крепкое начало
на увещание. Как нераскаявшийся в Холмогорах, он сослан был в Соловки, где и
умер в 1700 г. Как ни странна эта истерика латинизма у природного русского
поповича, но она является предшественницей будущих политических крайностей
русской пол-интеллигенции ХIХ века. Это церковная "нечаевщина." В красивом,
более интеллигентном виде, это - пафос национального самоотрицания неистового
Виссариона Белинского. Углубленный татарщиной и чрезмерно затянувшийся отрыв наш
от остальной христианской Европы породил эту духовную болезнь национального
самоотрицания, которая и после устаревших Чаадаевских парадоксов, продолжает еще
давить на русское культурное и даже церковно-историческое сознание. Словом,
Артемьев - это наша карикатура, но не лишенная для нас некоторой поучительности.

По контрасту с этим русско-патологическим казусом Петра Артемьева выступает
случай Палладия Роговского, прошедшего серьезное искушение латинством и
полностью от него освободившегося. Он также выученик Академии при Лихудах. Как
человек способный и серьезно любознательный, он столь же серьезно прошел
искушение высшей богословской науки в Риме и, вернувшись в Москву, в родную ему
неустроенную Академию, открылся в своей православной искренности и знавшим его и
незнавшим настолько убедительно, что и патр. Адриан и другие представительные
церковные лица предложили Палладию написать свое православное исповедание с
мотивированным отвержением всей системы латинства, что они сделали в своем
"Исповедании Веры." Получился прекрасный и для нашего даже времени курс
антилатинского полемического богословия, с обоснованными формулировками и
доказательствами православной формы тех же догматов, без бранчивых и ничего не
доказывающих слов. Строгий и чуткий ценитель старой русской богословской
литературы, преосв. Филарет Черниговский, утверждает, что "сочинение Роговского
принесло больше пользы русскому православию, нежели диалектические споры,
вызванные Лихудами и им подобными греками и русскими." Можно только пожалеть,
что Палладий в этом подвиге заграничного образования надорвал свои силы и не мог
достаточно успешно преодолеть ту заброшенность Академии, которую не имел желания
исправить патриарх Адриан. После двух с половиной лет возглавления Академии, в
1703 г. Палладий скончался.



***



Тихая кончина последнего патриарха символична. Петр тактично дождался этого
конца и тактично задержался на традиционной форме местоблюстительства
патриаршего престола. Он хотел, но не знал еще, как бы устроиться по-новому? И
по какому же образцу? Пределом отталкивания для него была папская теократия.
Никон дал повод опасаться ее попыток даже у нас. С другой стороны, туманно
манившие его примеры англиканства и лютеранства с королевскими возглавлениями их
национальных церквей казались далекими, неприложимыми к православию. Русская
религиозность не только демонстрировала свою крайне консервативную природу в
ярком, героически-стойком явлении старообрядческого раскола, но и в только что
усмиренном стрелецком бунте она опять выкидывала знамя старого обряда. В виду
всех этих трудностей, Петр не на месяцы, а на годы, на два десятилетия затянул
традиционную фазу патриаршего местоблюстительства. И дождался, нащупал
возможность, казалось, недостижимой в православии отмены единоличного
возглавления власти в церкви. Петр постепенно открыл, что в виду различия школы
и общей культурной атмосферы, иерархи из киевских и других юго-западных школ
должны заменить весь епископат московского происхождения. А при осуществлении
этого плана, Петр натолкнулся на совершенно неожиданное для него открытие. На
существенное различие внутри самой южно-русской богословской школы. Петр открыл
в среде Киевской школы богослова совершенно неожиданного, не только
антилатинствующего, но и протестантствующего. Находка этого аппарата учености
для нужной Петру реформы развязала церковную робость Петра и окрылила его
дерзновением произвести, действительно небывалую в рамках восточного
канонического права, революционную для Православия реформу.





Осуществление Брестской Унии и самозащита

Православия.

Унию 1596 г. осуществила суверенная королевская власть у себя в государстве, в
Польше. Непризнание формальной законности этого акта было бы равносильно
революции. Но Польша, управляемая формально абсолютно-монархической властью,
совмещала ее практически, со времени реформации, с допущением свободы
вероисповеданий. Это органическое конституционное положение формально открыло
возможность продолжения существования и православной церкви, наряду с
новосозданной униатской. По аналогии с тем, как уже конституционно легально жил
своей свободной жизнью протестантизм, или как издавна пользовались
вероисповедной свободой армяно-грегориане, иудеи и даже мусульманское
меньшинство. Но до такого правового и спокойного размежевания нужно было еще
дожить. Оппортунистическому униатскому епископату и польскому правительству не
казалось неосуществимым, хотя бы и с замедлением, постепенно поглотить все
остатки сопротивления православного духовенства и народа. Может быть, такая
польская мечта и не была бы абсурдной, если бы русская нация в польском
государстве не соседила с мощным московско-русским государственным организмом.
Это соседство сознательно и подсознательно не позволяло православному народу в
Польше успокоиться на исторической позиции заснувшего меньшинства. Отсюда и
защитная борьба православия против унии черпала свои силы и вдохновение, вольно
или невольно, не только в сознании своего единства с православием греческим, но
и особенно - с православием общерусским. Так постепенно и вырисовывалась
историческая схема: - угнетения православной церкви в границах польского
государства, ее успешной борьбы за свое самосохранение и развитие и, наконец,
после раздела Королевской Польши в ХVIII в., массового воссоединения русских
униатов с традиционным телом русского православия.



Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая