Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


По соглашению с царем и после предварительного допроса, Матвея Башкина
фактически арестовали и перевезли под руководство двух опытных старцев в Иосифов
Волоколамский монастырь. Башкин сначала запирался, утверждая чистоту своего
православия, затем нервничал, взрываясь против отцов духовных, грозя им гневом
Божиим, наконец, пришел к раскаянию и, по словам судебного акта, "исписа своею
рукою и всем подлинно: и свое еретичество и хулы на своя единомышленники." "А
злое учение принял он от литвина Матюшки оптекаря да Ондрюшки Хотеева,
латынников." Хотя эти лица и называются в процессе иногда по паспорту
"поляками," но вернее всего, что это были русские из Литвы, фармацевты по
профессии и протестанствующие вольнодумцы по моде того момента, когда в
либеральное царствование Сигизмунда II Августа (1544-1572 гг.) сначала пропылал
эффектный пожар протестантских увлечений, а затем быстро расцвела побеждающая
сила молодого иезуитского ордена. На время Литва Сигизмунда II Августа стала
обетованной землей протестантства. Сами крайние еретики, новые антитринитарии,
братья Социны - Лелий и Фауст, изгнанные из Германии, нашли для себя прибежище
под короной вольной Польши в 1551 году. Иезуитская реакция вскоре победоносно
обуздала заразу вольномыслия, но не отменила конституционной свободы,
органически свойственной Польше. С той поры кальвинизм обосновался в Польше
навсегда. И та же конституционная свобода служила зашитой и русскому
православию. Русские беглецы на Москву заносили оттуда заразу протестантского
критицизма. А гонимые Москвой еретики в свою очередь бежали в Литву, как в
страну сравнительной религиозной свободы. Протестантский рационализм у москвича
Башкина не был только заимствован из внешнего литовского источника. Как показало
московское следствие, сравнительно давно подавленное вольномыслие жидовствующих
продолжало бытовать в московских северо-западных, "заволжских" пределах. Эпигоны
жидовского вольномыслия таились здесь от начала XVI века в гостеприимных для них
монастырях нестяжательского толка. Тронутым всякого рода вольномыслием москвичам
ясно было, куда обращаться за поддержкой и углублением в церковном критицизме.
Там, в Заволжье протестовали против смертной казни еретиков. Там, у вельможного
старца Вассиана Патрикеева спасались два монаха, обличенные в жидовстве. Башкин
путешествовал в Заволжье для научения. Никоновская летопись говорит: "Да и на
старцев на заволжских говорил, что его злобы не хулили и утверждали его в том."
Башкин был не одинок. Из своей компании он указал на братьев Борисовых, Григория
и Ивана, по видимости тоже москвичей. После покаянного испытания в Волоколамском
монастыре, в декабре того же 1555 года освященный собор на Москве осудил даже и
покаявшегося Башкина и его сотоварищей на пожизненное заключение: Башкин в.
Иосифов монастырь, Иван Борисов на Валаам, другой Борисов тоже в северный
монастырь. Суд и наказание были произведены в духе осифлянской строгости, ибо и
сам митрополит Макарий был иосифлянином по убеждениям. Современная событиям
рукопись Волоколамского монастыря из собрания Московской Духовной Академии № 362
гласит: "Осудил их государь царь православный, князь великий, Иоанн Васильевич
да преосвященный Макарий митрополит и со всем священным собором в лето 7062-е
декабря и в заточение их разослали. Матвей Башкин - привезли его в Иосифов
декабря 22, в пяток. Привез Герман архимандрит" (это будущий святитель
казанский). Никоновская летопись подводит итог: "Осудили еретиков неисходными
быти, да не сеют злобы своея роду человеческому." Но кое-кто из них нашел исход.
Иван Борисов с Валаама убежал в Свейскую землю. Бегство в протестантские страны
от преследований церковных было в моде того времени. Фигура Матвея Башкина не из
калибра ересиархов. Он только честная по-своему и мужественная жертва
пропаганды.
Через показание Башкина открыта была другая фигура, действительного ересиарха -
Феодосия Косого. Это был русский протестант, взращенный на той же почве
продолжавшегося скрытно жидовствующего вольномыслия, оживленного заносным
протестантизмом. Благоприятной средой для него были те же Заволжские монастыри.
Феодосий был дворовый боярский человек из Москвы, бежавший и постригшийся на
Белом Озере. Его религиозное вдохновение было так бесспорно для его господина,
что тот с почтением продолжал общаться с своим беглым холопом. Тотчас после
осуждения Башкина, в начале 1554 г., Феодосия привезли с Белоозера и поместили
под надзор в монастыре в Москве. Затем судили и осудили его. Но Феодосий сбежал
в Литву, где и развил свое протестантствующее вольномыслие в общении с
Социнианами до резких крайностей... Узнаем мы ? доктринах Феодосия из двух
обстоятельных полемических сочинений, принадлежащих перу двух книжных монахов
московской церкви. ? Литовской Руси не нашлось в ту пору достаточно грамотных
богословов, чтобы сразиться с Феодосием. Под заголовком "Послание Многословное"
остающийся нам неизвестным инок, может быть, соседнего с Литвой края, пишет свой
трактат по просьбе двух православных из Литовской Руси, приславших автору
изложение ересей Феодосия. Спустя десятилетие, по аналогичному запросу пишется
другое обширное и весьма основательное богословское сочинение под заглавием
"Истины показание к вопросившим ? новом учении." Автор его инок Зиновий из Отней
пустыни на реке Большой Вишерке, приблизительно с полсотни верст к
северо-востоку от Новгорода. Иноку Зиновию посвящена диссертация Федора Калугина
(СПБ, 1894 г.). Зиновий являет собой фигуру крупного писателя своего времени.
Человек широко начитанный в богословии, ученый самоучка XVI века. Взялся он за
перо в 1566 г. по просьбе трех лиц, соблазненных ересью, но ищущих наставления.
Это были два монаха из Старой Руссы и один мирской человек. Пришли искать совета
у Зиновия. Очевидно, Зиновий знал, что пропаганда затронула в этих краях очень
многих, и потому счел нужным написать целую книгу. Из "Послания Многословного" и
"Истины Показания" выступает картина крайнего антицерковного рационалистического
сектантства, догматически антитроичного, даже с уклоном и в социальный
экстремизм.
Бог в строгом смысле Един. Иисус Христос - не Бог. Церковь - это только
сообщество верующих. А все внешнее в ней есть человеческое предание и
измышление, подлежащее отвержению. Храмы - это кумирницы, иконы - идолы,
иерархия - лжеучители, идольские жрецы. Со всем этим нужно разорвать. Никаких
таинств. Причащение - это простой хлеб и вино. Покаяние - самообман. Перестал
грешить, вот и нет греха. Надо сокрушать как идолов не только иконы, но даже и
кресты. Святым и мощам не поклоняться. Святых отцов не читать. Посты и
монашество отбросить. Все это - человеческое предание. Никого на земле отцами не
титуловать, как и запрещено в Евангелии. Все эти предания - человеческое
измышление. Все люди, со всеми их разными верами и языками, одинаковые дети у
Бога. Эта идея религиозного равенства пред Богом вдруг соскальзывает у Косого в
радикализм социальный. Без всякого углубления и развития брошены революционные
лозунги: не надо ни властей, ни войны.
Бесспорно живет еще у новых ересеучителей старая доктрина жидовствующих.
Пятикнижие Моисеево называется "Столповыми книгами" за утверждаемое ими
единобожие. Возвещенный Моисеем Единый Бог не мог превратиться в Троицу. Иисус
Христос - посланник Божий отменил ветхозаветную обрядность и открыл новую высшую
заповедь поклонения Богу в Духе и истине и заповедь ? любви к ближним. Из
апостольских писаний отрицалась подлинность авторства ап. Павла за посланием к
Евреям. К преданию доктрины жидовствующих у Косого присоединено и влияние
антитринитарства Социнианского. Писания отеческие характеризуются как
баснословие, ? них лишь малая доля истины. Косой, видимо, вдохнул в себя дыхание
крайних протестантских веяний.
Насколько в Московском государстве, хотя бы и в Белозерских только дебрях, было
распространено такое вольномыслие, трудно судить. Но, по признанию самого
Башкина, таким критицизмом заражены были "многие." При допросах по делу Башкина
некоторые его единомышленники признавались, "что святым иконам не поклонялись,
да и уложили перед сего под казнью, что им и впредь святым иконам не
поклонятись." Если речь идет даже ? какой-то клятве и "казни" за ее нарушение,
стало быть, это была группа достаточно организованная и могущая терроризовать
отступника и мстить ему. Более всего подходит к такой сплоченности уже готовая
форма монастырских групп. Курбский, в это время перекочевавший в Литву, более
определенно говорит, что среди монахов Кириллова Белозерского монастыря есть
секта, которая считает авторами соборных апостольских посланий не апостолов, а
старцев-пресвитеров. Типичный лево-протестантский критицизм. Тот же Курбский
сообщает нам, что по указу царя Ивана IV митр. Макарий "повелел оных ругателей
везде имати, хотяше истязати их ? расколах их, ими же церковь возмущали и где
елико аще обретено их, везде имано и провожено до места главного московского,
паче же от пустынь заволжских, бо и тамо прозябоша она ругания." ? некоторых из
этих вольнодумных монахов мы узнаем поименно в связи с возникшим на этой почве
делом игумена Артемия.

Дело игумена Артемия.
Артемий был постриженником преп. Корнилия Комельского (в 5-ти верстах от города
Грязовца Вологодской губернии). ? 1536 г. Артемий, по благословению преп.
Корнилия, перекочевал на жительство в Порфирьеву пустынь Кирилло-Белозерского
монастыря. ? 1548 г. монахи Корнильева монастыря, ценившие своего постриженника,
пригласили Артемия по смерти преподобного к себе в настоятели. Артемий, видимо,
был головой выше других. И слава ? нем была столь велика, что в 1551 г., по
просьбе братии Троице-Сергиева монастыря, царь вызывает Артемия из захолустья и,
при всем нежелании самого Артемия, ставит его игуменом знаменитой лавры.
Нечестолюбивый идеалист Артемий исполнил это послушание царю только в течение
шести с половиной месяцев. И снова убежал в излюбленную им пустыню. Сам
знаменитый Кремлевский протопоп Сильвестр свидетельствует нам: "не по мнозе
времени Артемий игуменство оставил за свою совесть и отыде в пустыню." Еще
подробнее ? том же свидетельствует бывший духовник Башкина Симеон: "Побыл на
игуменстве, и он видит, что душе его не в пользу игуменство, и того ради
игуменство оставил, хочет себе внимати, чтобы от Бога не погибнути душею и
Христовы заповеди совершити и евангельския и апостольския и от своею руку
питатись, пищею и одежею доволитися." Курбский поясняет: "отошел в пустыню и
царя не послушал от того великого монастыря, многого ради мятежу и
любостяжательных, издавна законопреступных мнихов." Эта характеристика Артемия
доказывает, что к делу об еретиках знаменитый игумен и, как увидим, и некоторые
его ученики привлекаются не за какую-то доказанную ересь, а за свое знаменитое
русское монашеское направление так наз. нестяжательства. Митр. Макарий, как
известно, возглавлял собой в тот момент официальную партию стяжателей. На очной
ставке и Башкин, и некоторые другие обвиняемые, очевидно, знавшие по
нестяжательской среде выдающуюся фигуру Артемия, а теперь одержимые интересом
самооправдания, стали обвинять Артемия, что "он не истинствует христианского
закону." Артемий, видя всю опасность этого клеветнического сговора, самовольно
сбежал в Заволжье. Там его снова арестовали и привезли уже для личного суда. Да
привлекли к суду и некоторых из учеников и выдающихся единомышленников его. Все,
как показывает дело, за "нестяжательство." Это были: знаменитый миссионер,
креститель Лопарей (или Лапландцев) Феодорит, в тот момент бывший уже
архимандритом суздальского Евфимиева монастыря; монах Савва Шах; Соловецкий
монах Исаак Белобаев, бывший старцем в монашестве Рязанского епископа Кассиана.
Нервно больной Кассиан прорвался и начал хулить книгу Иосифа Волоколамского на
новгородских еретиков, т.е. "Просветителя." Тут же на суде его постиг удар
паралича: отнялась рука, нога и онемел язык. Как больного, его удалили с кафедры
в монастырь. По всем приметам виной его было "нестяжательство." Также и Феодорит
был подвергнут заключению на полтора года в Кирилловом монастыре. Но он был
столь нужным человеком, с его знанием греческого языка, что его освободили и
послали в 1557 г. в почетную миссию в КПль хлопотать перед патриархом об
узаконении титула "царя" Московского, присвоенного молодому Ивану IV при его
короновании.
Главные и подробные обвинения на этом судбище были сосредоточены на личности
Артемия. Сам Артемий все обвинения против него считал по существу ложными и себя
не признавал виновным ни в чем, кроме тех фактических случаев, где он дал повод
своим клеветникам по недоразумению обвинять его. Как открытый нестяжатель,
Артемий никогда не держал язык за зубами и дал обширный материал своим
обвинителям-"стяжателям." Обвинителем Артемия выступил и Башкин, который в
период своего увлечения протестантизмом, вероятно, услаждался свободными
суждениями Артемия. Из Троицкой братии против Артемия выступили и бывший игумен
Иона, и келарь Адриан Ангилов, и монах Игнатий Курачев. Достали свидетелей и из
Белозерья: Кирилловского игумена Симеона и бывшего игумена Ферапонтова
монастыря, Нектария. ? то время как Башкин обвинял Артемия в отрицании преданий
свв. отец и иконного поклонения и в необязательности всего, чего нет в Евангелии
и Апостоле, сам Артемий снисходительно смотрел на заблуждения Башкина, называя
их "не ересями, а простыми его глупостями, говорил, будто ныне еретиков нет и
что не следует предавать еретиков казни." Симеон слышал от Артемия: "не ведают
того, что ересь. Сожгли Курицына да Рукавого и нынеча того не ведают, про что их
сожгли." Артемий пояснял: "Не про других говорил, а про себя, что не знаю: за
что сожгли?" Нектарий свидетельствовал: "Да Артемий же новгородских еретиков не
проклинает и латин хвалит и поста не хранит." - Артемий: "не отвергал поста, а
когда случалось быть в миру, нарушал." Иона показывал, что Артемий хулу говорил
? крестном знамении: "нет-де в том ничего прежде-де сего на челе своем знамение
клали, а нынеча своим произволением большие на себе кресты кладут, да и на
соборе-де ? том крестном знамении слово было, да не доспели ничего." Арсений
пояснял, что говорил Ионе не про крестное знамение по существу, а про нынешний
собор, разумея Стоглавый Собор, действительно беспомощный в его
богословско-историческом невежестве. Келарь Адриан слышал от Артемия: "петь
обедни и панихиды по покойникам бесполезно, этим они от муки не уйдут." Артемий
разъяснял: "я говорил про тех, кои жили растленным житием и люди грабили, а
после смерти начнут по них петь панихиды, и что Бог приношений ? таких не
приемлет, тем не избыть им муки." Монах Игнатий писал об Артемии, что он смеялся
над любителями акафистов, "что-де только и знают выкрикивать: таки Иисусе, таки
Иисусе; радуйся да радуйся." Артемий отвечал: "да, говорил про тех, кои поют
каноны и акафисты, а об исполнении заповедей Божиих не заботятся."
? числе других обвинений Нектарий доносил, что Артемий ездил из Псковско
Печерского монастыря в немецкий Новый Городок (это Нейхаузен, всего в 17 верстах
от монастыря). И там веру немецкую восхвалял. Разъяснения Артемия записаны
невразумительно: "на уме у него было, что было ему говорити: как хрестьянский
закон с римским законом? По тому ли, как у нас?" Значит, заинтересовавшись
новоявленной у немцев протестантской верой, а именно ее противолатинизмом,
Артемий, естественно, заинтересовался вопросом: не единомышленники ли и не
друзья ли мы в чем-то по вере с протестантами? Протестантизм в это время шумно
процветал в Литве и захватывал русских.
Бесспорно, Артемий (это типично для нестяжателей) был захвачен критикой русской
церковной действительности и был модернистом на фоне официального обрядоверия.
Но никаким духом еретического противления он не был одержим, что и доказал всей
своей последующей светлой деятельностью. Это он сам хорошо осознал и точно
формулировал. Осужденный церковным судом и сосланный в Соловки, Артемий оттуда
бежал в свободную в ту пору Литву. Отрезвленный печальным опытом, он круто
перестроился на полемику со всеми крайностями и еретическим духом
развернувшегося там Феодосия Косого. B личном письме к ученику Феодосия, Фоме,
Артемий писал: "неправедным наукам приложился еси, их же иногда и мы сами, не
ощутивше сущая в них прелести антихристова духа, не дерзнухом хулити, но в
некиих речах не разнствовахом. Для того попустил нам Бог пострадати таковая ко
обращению лучшему и своему познанию."
? Литве Артемий встретил другого знаменитого беглеца из Москвы, князя Андрея
Курбского. Оба нашли здесь исход для их русской и православной энергии в
служении своему родному народу и родному православию, в новой обстановке.
Оказалось, что уровень их общей и богословской культуры значительно выше весьма
элементарного уровня православного сознания русских масс в Литве, и оба они душа
в душу начали работать на поприще церковного просвещения. Курбский в своих
дружеских отзывах об Артемии, узнав его только теперь, уже внутренне созревшего
и преображенного, утверждает его полную невиновность и объясняет гонение на
Артемия клеветой и одной злобой стяжателей. Как мы видели, Артемий сам судит ?
своем прошлом более точно и беспристрастно.
С этой серией дел об еретиках протестанствующего характера причудливо
переплетается и шумный эпизод богословского спора совсем другой природы.
Объясняется эта связь идейными расхождениями, с оттенком и личных конфликтов,
между хорошо знавшими друг друга кремлевскими церковными деятелями. Таково дело
дьяка Висковатого.

Дело дьяка Висковатого.
Параллельно многовековому критическому в духе сектантского рационализма течению
русской религиозной мысли, было ей типично свойственно и другое,
противоположное. Разумеем очень острый и искренний интерес к вопросам церковного
культа и обряда. Оба течения диалектически были полярно далеки друг от друга и
однако оба парадоксальным образом совмещались в "широком русском человеке."
Парадный момент единодержавия Ивана IV выявил во внешних актах и государственной
и церковной власти стремление к упорядочению и возможному великолепию созданного
православного царства, III Рима. Как это было и раньше, Москва свое благолепие
готова была без страха и предубеждений брать отовсюду, и от Востока и от Запада.
У самого Грозного были дерзновенные вселенские помыслы. Еще в юные его годы
Москва пережила тяжелое испытание, ее пожар 1547 г. Погорел отчасти даже Кремль
и выгорел в нем даже придворный Благовещенский Собор. Для реставрации иконописи
прибегли к искусству новгородско-псковских иконописцев, прославившихся в это
время своей виртуозностью и новизной иконных комбинаций. Источник последних
история русского искусства без труда открыла в образцах иконописи и живописи
германской. Доступным средством ознакомления наших пограничных с Западом
псковских мастеров явилась тогдашняя уже печатная немецкая гравюра. Псковичи
набросились на новинки и не без творческой оригинальности внесли много новизны в
графику, в краски и особенно в самые иконные сюжеты в стиле богословских
аллегорий. До сих пор сохранившаяся иконостасная живопись Благовещенского
собора, хотя и правленная, бросается в глаза своей непривычной для старой Москвы
вычурностью. Наблюдал за работой авторитетный цензор, царский духовник протопоп
Сильвестр. Может быть, заглядывал на работу и сам митр. Макарий. Но не эти
передовые московские консерваторы заметили непривычную новизну псковских икон, а
светский человек, думный дьяк Иван Михайлович Висковатый. Он поднял шумный
протест. Всенародно и громко критиковал иконописную работу. "Вопил," как
выражается обвинительный акт. Обвинял в неправославной новизне и нарушении норм
VII вселенского собора. "В правилах писано святого VII собора, кроме плотского
смотрения Господня и распростертия на кресте, и образа Пр. Богородицы и свв.
угодников, иных образов не писати, кроме тех образов, и заповедью утвердили
кроме соборного уложения не мудрствовати." Висковатый правильно подчеркнул эту
самоограничительную черту вероопределения VII Всел. собора. Под давлением
иконоборческой критики, отцы собора в защите иконопочитания вообще оперлись на
непотрясаемую основу. А именно: - на догмат боговоплощения, на веру в реальность
(а не монофисистскую призрачность) человеческой природы во Христе. Христос
евангельский и вся его видимая земная история есть бесспорный предмет наглядного
изображения в формах пластических искусств. ? 52 правиле Трулльского собора (692
г.) этот "исторический" реализм иконописания заостряется даже до прямого
запрещения изображать Христа в образе агнца, ибо символ агнца относится к "сеням
и прообразам" минувшего "закона." Мы уже должны "предпочитать исполнение закона,
благодать и истину," и потому Христа "на иконах представляти по человеческому
естеству, вместо ветхаго агнца." Таким образом, придирчивая критика Висковатого
права в ссылке на букву древних правил. Но предпосылка последних - зримый
исторический факт - может толковаться и более расширенно. Напр., явление Св.
Троицы Аврааму в виде трех странников, которых он угощал обедом. Хотя это было и
видение, но для Авраама оно было осязательным ярким фактом. И знаменитый инок
Андрей Рублев, пиша свою знаменитейшую Троицу, ни минуты не колебался, что будто
бы он этим нарушает запреты вселенских соборов. Следовательно, и в восточной
иконографии была тенденция широкого истолкования соборной директивы. Но все-таки
вопрос об иконном изображении библейских сновидений и апокалиптических видений
являлся новым, исторической практикой непредвиденным. Здесь художество западных
христиан пошло дальше привычек Востока. И протест Висковатого становится
понятным, не только как симптом русской склонности к обрядоверию, но и как
чуткая ревность ? чистоте православия в атмосфере XVI века, насыщенной
электричеством протестантизма и свободомыслия. Псковичи, как показали новейшие
розыски историков русского искусства, действительно полукопировали новооткрытые
плоды печатного станка в виде западных гравюр и иконных иллюстраций, и
полутворили, под впечатлением их, свои собственные иконографические комбинации,
сбиваясь на произвольный аллегоризм. Таковы были их, смутившие Висковатого,
новые концепции: "Предвечный Совет," "Почи Бог от дел своих," "Приидите людие,
Триипостасному Божеству поклонимся," "Верую во Единаго Бога..." Во встревоженной
атмосфере Москвы даже друг митр. Макария, протопоп Сильвестр, мог показаться
подозрительным для Висковатого, потому что Сильвестр внешне дружил с Артемием. А
Благовещенский Симеон долго возился с Башкиным. Как только коалиция упрощенных
московских консерваторов подняла шум и около Башкина и около Артемия,
Висковатому даже искренне могло показаться, что попустительство Сильвестра
иконографическому новаторству псковичей может быть связано с еретической
отравой, идущей с Запада.
На соборе, судившем в конце 1553 г. Башкина, Висковатый воспользовался поводом и
сделал свои заявления ? росписи Благовещенского собора, очевидно, ставя их в
связь с еретическими заразами Москвы. Но митр. Макарий, самолюбие которого было
задето крикливой критикой Висковатого, оборвал последнего за неправильные
мудрования, ибо иконы писаны по древним образцам, и потому сам Висковатый может
попасть в положение противника церкви. Почуяв опасность, Висковатый
сформулировал свои соображения письменно и подал митрополиту с просьбой
вразумить его соборно, а в чем погрешил - простить. Митр. Макария, ради пущего
воздействия на Висковатого, испросил у царя специальную резолюцию на то, чтобы
записку Висковатого "иссвидетельствовать соборно." Собор в январе 1554 г. имел
по этому делу целых два заседания и составил пространные ответы на недоумения
Висковатого. С некоторыми из последних он даже тактически согласился. Напр.,
осудил западную реалистическую манеру изображения Христа Распятого, не с
спокойно вытянутыми по кресту прямолинейно руками, а с болезненно повисшим на
руках телом.
Осуждение Висковатого было не милостивым. И мотивировалось не существом дела, а
просто формальной виной перед церковью: - "смущением народа." Раздраженные судьи
обрекли его на трехгодичную покаянную епитимию: год стоять вне дверей церкви,
другой, внутри, на положении оглашенного и лишь на третий присутствовать и на
литургии верных, но без причастия.
Народ в этих спорах своего передового меньшинства пока еще "безмолвствовал."
Единство церкви не страдало. Но приближался период "смуты," когда
разволновавшиеся низы привыкли к открытой оппозиции, и, после "смуты," первые же
случившиеся богословские споры вылились в церковный массовый раскол.


Юго-западная митрополия от разделения Русской Церкви в 1458 году до Брестской
унии 1596 года.
Список западно-русских православных митрополитов, правивших с 1458 по 1596 гг.
1. Григорий Болгарин 1458-1473
2. Мисаил Пеструч 1475-1480
3. Спиридон Сатана ок.1479-1481 (+ 1504)
4. Симеон 1481-1488
5. Иона I Глезна 1492-1494
6. Макарий I Черт 1495-1497
7. Иосиф I Болгаринович 1497-1501
8. Иона II 1503-1507
9. Иосиф II Солтан 1507-1521
10. Иосиф III 1522-1534
11. Макарий II 1534-1556
12. Сильвестр Белькевич 1556-1567
13. Иона III Протасевич 1568-1576
14. Илия Куча 1577-1579
15. Онисифор Девоча (Девочка) 1579-1589
16. Михаил Рогоза 1589-1596 (+ 1599)

Великие Князья Литовские, ставшие с 1386 года вместе и Королями Польскими.
После люблинской унии 1569 г. они объединились в одном лице "Королей Польских и
Вел. Кн. Литовских."
в Литве: в Польше:
1. Гедимин ...... 1315-1340 1319-1333. Владислав I Локоток
1333-1370. Казимир III Великий
2. Ольгерд ....... 1340-1377 1370-1382. Людовик Венгерский
1382-1386. его дочь Ядвига.
3. Ягайло ....... 1377-1392 1386-1434. Ягайло с именем Владислава II
4. Витовт ........ 1392-1430 1434-1444. Владислав III
5. Свидригайло ....... 1430-1440 1447-1492. Казимир IV
6. Казимир IV ....... 1440-1492 1492-1501. Альбрехт сын Каз. IV
7. Александр ....... 1492-1506 1501-1506. Александр
8. Сигизмунд I ....... 1506-1544 1506-1548. Сигизмунд I
9. Сигизмунд II Авг. ...... 1544-1572 1548-1572. Сигизмунд II Август

1569 г. объединенная Польша.
10. Генрих Анжуйский................. 1573-1574
11. Стефан Баторий ..................... 1575-1586
12. Сигизмунд III ..................... 1587-1632
13. Владислав I ...................... 1632-1648
14. Ян - Казимир ...................... 1648-1668
15. Михаил Вишневецкий ........... 1669-1675
16. Ян Собесский ..................... 1675-1696
17. Август II Саксонский ........... 1697-1704
18. Станислав Лещинский ...........1704-1709
19. Снова Август II Саксонский .......1709-1733
20. Август III Саксонский ............1733-1763
21. Станислав Понятовский ...........1764-1795



Общее положение Русской Церкви в
Литовско-Польском Государстве.
Привычным фоном истории Русской Церкви служит почва национально-государственная.
Церковь живет, так сказать, в своем доме и является религией господствующей,
защищаемой государством. Такова судьба церкви в Руси Московской. Но издавна
многим восточным православным церквам пришлось существовать, хотя и на своей
территории исторической и среди своей национальности, но под чужой и в
национальном и в религиозном отношении властью и быть на положении религии с
ограниченными правами, утесняемой и даже гонимой. Таково положение православных
церквей на Востоке в рамках персидского, арабских и турецкого государств. И
церкви восточной в известном смысле издавна привычна эта трагическая
ограниченность свободы и эта ее ограниченная миссия. С государственным
разделением Руси в XV в., для русской церкви в границах Литвы-Польши наступило
положение не столь трагическое, как на порабощенном исламом Востоке, но в своем
роде положение более тревожное и мучительное. Свобода православия в границах
Литвы-Польши не отменялась во имя иной господствующей религии, но православие
обречено было на мучительную двусмысленность, на замаскированное и все время
возраставшее гонение, на вымогательство путем политических ограничений и
давлений измены православию во имя господствующей в государстве
римо-католической религии. На вымогательство и введение унии мерами
государственного давления. K православию здесь традиционно принадлежали два
народа: русский и большинство литовского. Русский народ диалектологически здесь
принадлежал ко всем трем своим ветвям: великорусской, белорусской и южнорусской,
названной греками малорусской. Если в Польском государстве южно руссы населяли
Галицкие земли и являлись там в границах Польши меньшинством по отношению к
господствующей польской национальности, то в Литве положение русских племен было
положением не меньшинства, a подавляющего большинства, начавшего, однако,
постепенно утрачивать с конца XIV в. свое державное положение, т.е. положение
полноты своей государственной независимости и свободы. ? составе Литвы оказались
русские земли Киевщины, Виленщины, Волыни и Подолии.
Вместе с Перемышлем и частью Гроденщины до границ Псковской земли (Витебщина),
все это население сознавало себя православной Русью. Землевладельческий правящий
класс в большинстве состоял из потомков русских княжеских родов до монгольского
времени. Таковы были русские князья: Острожские, Друцкие, Соколинские, Горские,
Четвертинские, Любецкие, Подберезские и др. С ними издавна брачились и роднились
через православие роды по крови литовские: таковы - князья Заславские,
Стародубские, Сангушки, Слуцкие, Бельские, Сапеги, Мстиславские, Збаражские,
Пинские, Корецкие, Полубенские и др. B самой столице Литвы - Вильне к концу XV
в. половина населения была по вере православной, a по расе и языку русской. ?
состав этой Литовско-православной церкви вошли 9 епархий, уже сложившихся в
пределах Русской Церкви в эпоху предшествующую. Это епархии: Смоленская,
Полоцкая, Туровская, населенные (кроме великорусской части Смоленской епархии)
белорусами; Черниговская (на севере великорусская, на юге малорусская); Луцкая,
Владимирская, Холмская, (называвшиеся Волынью, населенные южно руссами или
малороссами); Львовская и Перемышльская, населенные южно руссами. Во всех этих
краях, исконно русских и православных, латинство распространяется и
государственно протекционно вводится позднее, особенно с конца XIV и начала XV
в. Оставшиеся еще в язычестве части литовского племени отныне активно крестятся,
но уже в латинство. Таково было клятвенное обещание Ягайло при браке с Ядвигой.
Уже на другой год после брака, в 1387 г. Ягайло делает это военно-миссионерское
наступление на литвинов и крестит их до 30.000 человек. Князь Витовт в 1413 г.
воевал с Жмудью, чтобы принудить ее креститься в латинство. Но среди Литвы
язычество продолжало еще упорно держаться почти до XVII в. Активное латинство
учреждало на историческом теле Литвы и Руси, внутри православных епархиальных
территорий, свои собственные латинские епархии по естественному праву религии,
исповедуемой династией. Латинские епархии учреждаются: в 1350 г. в Киеве, в 1361
г. во Львове и Галиче, в 1388 г. в Вильне, 1390 г. в Перемышле, в 1417 г. в
Жмуди (будущая Ковенская), в 1428 г. в Луцке. ? большинстве случаев это были
епископские центры для местного землевладельческого меньшинства населения,
вонзившиеся в исконную, занятую русским православным большинством территорию.
Например, на территории православной епархии Киевской в половине XV века было
только 7 костелов, a Жмудская латинская епархия даже в половине XVI века имела
только 34 костела. По словам латинских авторов, во всем Великом Княжестве
Литовском было около 700 парокий (приходских костелов), в то время как
православных церквей, например, в одном только Новгородском воеводстве было
больше 650. Во владениях одного князя К. К. Острожского было более 600
православных церквей. ? конце XVII в., по заявлению львовского православного
братства, во всей Литовской митрополии было 8 епархиальных владык и попов
русских 11.000. Исходя из последней цифры, включая в нее и диаконов, можно
безошибочно предположить, что православная церковь вместе с монастырями числила
в своем составе от 4 до 5 тысяч приходских центров. Это была, конечно, сила, но
сила инерции. Меньшинство статистическое, латинское имело на своей стороне силу
не количественную, но качественную. Православная церковь возглавлялась именем
КПольского патриарха. Но это возглавление было слишком формально, подобно
штемпелю, приложенному к деловой бумаге. У патриархов не существовало постоянных
и личных агентов в возглавляемых ими национальных церквах. Наоборот, в латинской
церкви папская власть на местах через нунциев и кардиналов реально
контролировала текущую жизнь церковную. ? государственном положении русских
епископов была еще более бросающаяся в глаза разница с латинскими. Русский
епископат не допускался к делам государственным. A латинский епископ занимал
формальное положение советников короны. Латинские епископы были по сану своему
"панами-радцами," т.е. членами Рады-Сената. Большая и плачевная разница, к
невыгоде православия, была между монашеством русским и польским.
Немногочисленное монашество православное было неученым, бесшкольным, тогда как
монашество латинское, принадлежа к различным и, в частности, просветительным
орденам, было вооружено своей школьностью для властного влияния на народ. Но,
при всех этих сравнительно с латинством слабых сторонах православия, его
защищало и до времени охраняло русское по языку и самосознанию государственное
начало в Литве. Литва сознавала себя русским княжеством. Хотя польская
государственность и наводняла Литву делопроизводством и актами на польском
языке, но с литовской стороны государственный язык русский преобладал и был
обязателен в актах и договорах. Даже акты королевской власти, публикуемые законы
и все судопроизводство в Литве обязательно совершались на государственном для
Литвы русском языке. Нося имя "русского," язык этот, конечно, отражал в себе уже
оформление белорусского диалекта и по лексикону и по грамматической морфологии.
Основные законы литовско-русского государства сформулированы в так называемом
"Литовском Статуте" на русском языке. Этот Статут сохранился для нас в двух
изданиях на русском языке от 1529 г. и 1566 г. и уже в переводе на польский от
1588 г. B Статуте 1566 г. (раздел IV, артикул 1) предписано: "Писарь земский
мает по-русску, литерами и словы русскими все листы и позвы писати, a не иншим
языком и словы." Даже в третьем польском издании Статута на польском языке
предписано: "земский писарь обязан все бумаги, выписки и призывные повестки
писать не на ином каком-либо языке и не иными словами, как только на русском и
по-русски, буквами и словами русскими" (Раз. IV, арт. 1, п. 4). ? артикуле 57
"узаконяется: воеводы и судовые старосты обязаны, каждый особо по своему
ведомству, избрать и определить в должность помощника себе, или подстаросту,
городского судью и секретаря, людей честных и добрых нравов, сведущих в законах
и знающих русскую грамоту." Честь и достоинство русского государственного языка
были естественной составной частью фамильного самосознания многих возглавителей
русского и литовского православного населения, гордившихся своим происхождением
от прежних удельных князей и теперь состоявших в родстве с семействами великих
князей литовских. Некоторые из них в сущности и продолжали быть, по своему
государственно-экономическому цензу, владея огромными земельными имуществами,
теми же прежними удельными князьями. По старому удельному праву они содержали на
свой счет целые части государственного войска, командовали им на полях сражений
и имели выдающиеся заслуги пред государством. Например, в конце XVI и начале
XVII века такой родовитый ("удельный") князь Острожский, Константин
Константинович, записывает в акте раздела территории княжества между двумя
своими сыновьями, что в этом княжестве числится 35 городов и местечек и 670
деревень, помимо тех населенных мест, которые среди владений Острожского князя
были розданы в собственность архиерейским кафедрам, монастырям и приходским
церквам. Территория этого частного княжеского владения занимала сплошную площадь
новейших Волынской, Киевской и Подольской губерний, и во всем этом княжестве,
включавшем в себя более 600 православных церквей, даже в начале XVII столетия
было всего 2 костела и 2 ксендза.
Особым, невесомым, но на деле веским, моментом в самосознании населения
Литовского государства было ощущение возможной опоры и защиты своего
исторического существования в соседней родственной и единоверной Москве. Это
была неизбывная и очень беспокойная для Литовской государственности сложность.
Она и прежде порождала длительную историю устройства здесь отдельно от Москвы
особой митрополии. Теперь, все возраставшая гегемония польско-католической
стихии не могла не усиливать стремления объединителей польской короны шаг за
шагом отдалять и отрывать Литовскую Русь от Руси Московской. Не довольствуясь
существованием здесь особой митрополии, но стараясь шаг за шагом оторвать эту
митрополию от восточного соседа посредством уже дальнейшего орудия, также
выкованного историей. Разумеем отрыв Литовско-русской Православной Церкви от
всего Востока под сень малодушно созданной самими же византийцами Флорентийской
Унии. Великие князя литовские и вместе короли польские многократно обещают в
своих актах охранять права и привилегии "веры русской." Подтверждают права на
исконные имущества церковные и при случаях выдают жалованные грамоты церковным
учреждениям на новые земельные приобретения. Но укреплять неподвижно и навеки
это положение растущая польско-латинская государственность никоим образом не
могла. Наоборот, она решила свой примат развивать до победного конца. Главным
препятствием для имперского единства Польши, по средневековым государственным
понятиям, было разноверие. Нужно было как-то сводить православие на нет. Самой
ранней в этом направлении, смелой мерой является Городельское постановление 1413
г., подписанное королем Ягайлом с литовским великим князем Александром
Витовтовичем (по-польски Витольдовичем), чтобы впредь на высшие государственные
должности в Литве назначались только лица римо-католического вероисповедания.
Другим симптоматическим пунктом этого постановления было открытое запрещение
вновь строить и даже возобновлять православные храмы. Само по себе это обидное
для православной стороны постановление обострялось еще немедленно открывшимися
претензиями расширяющегося латинства к отыманию сравнительно малолюдных
приходских православных храмов и передачи их, под разными предлогами,
римо-католикам. Такая процедура не могла пройти без конфликтов и даже насилий с
латинской стороны. Положено начало прямому гонению на православие.
При таком принципиальном колебании почвы под основным правом вероисповедной
свободы извратилось бывшее раньше благодетельным местное обычное право так
называемого патроната (jus patrоnatus). По существу это - исконное в восточной
церкви право участия мирян в церковном строительстве и церковном обеспечении. ?
московской половине церкви оно, особенно за время татарщины, приобрело характер
попечения ? нуждах церкви, главным образом, с высоты княжеских и правящих
властей. Здесь, на литовско-польской почве это нормальное мирянское право
попечения ? церковной жизни приобрело специфические черты, свойственные широко
распространенному здесь обычному праву патроната, которое на практике быстро
выродилось в безграничный деспотический произвол. Первейшим проявлением
патронатского права стало так называемое "подаванье" (jus dоnandi) "столиц
духовных," т.е. престолов - кафедр архиерейских и настоятельских мест в
главнейших монастырях. Право это логически вытекало из княжого права Литовских
князей на коренное обладание всей земельной территорией в государстве,
совершенно в духе новейшего социалистического права на так называемую
национализацию всех земельных имуществ. "Вся земля - народу," это демагогическое
прикрытие реального права не народа, a государства. Здесь государство
представлялось великими князьями, как "верховными подателями столиц (кафедр)
духовных и хлебов духовных (вообще всяких мест церковных)." Понималось это в
духе идеального союза церкви и государства, и потому литовские князья
именовались также "зверхнейшими оборонцами и подавцами всех церквей Божиих."
"Подавались" в духе этого патронатского права великими князьями и главнейшие
монастырские настоятельства, как в границах лично-собственных
королевско-княжеских имений, так и по всей государственной территории.
По примеру великих князей-королей, и все решительно землевладельцы в своих
имениях имели аналогичное право "подавания хлебов духовных" приходскому
духовенству. Это право короли-князья иногда жаловали то отдельным лицам, то
сообществам. Все это было расширением и укоренением мирянского права
распоряжения судьбой клира.
Вторым моментом или приложением патронатского права было jus praеbеndi или
praеsеntatiоnis, т.е. право в своих патронатских границах для своих
архиерейских, архимандричьих, просто священнических и др. церковных должностей -
представлять архиереям кандидатов на занятия соответствующих мест и должностей.
Третьим моментом патроната было (в некоторых границах, правда), право соучастия
в управлении и суде церковном. Во всем этом мы видим параллель западному праву
инвеституры. Как в римской церкви право инвеституры породило период громких
конфликтов между церковью и государствами, так и здесь мирянское право по всей
линии порождало уродливые последствия и в противовес им попытки через соборы, a
позднее и через институт братств, залечивать раны, наносимые православию
патронатом. Особенно разрушительным, даже растлевающим образом на всю мораль
иерархии и клира действовало право "подавания" именно епископских кафедр. ?
московской части русской церкви, за исключением специфически демократического
Новгорода, совершенно отчетливо в татарский период сложился, условно говоря,
административно-бюрократический порядок замещения епископских кафедр. Сначала
местный, a потом и один только великий московский князь созывал около себя
"освященный собор" из главнейших духовных сановников и предъизбирал кандидата на
архиерейство, который и поставлялся "по изволению великого князя и освященного
собора." Народ-масса не выражала никаких претензий вмешательства в это дело
высших властей. ? Литве этот процесс носил в себе, условно говоря, черты
широкого демократизма. Великий князь, при участии других князей, бояр, игуменов,
священников и всего "людства" епархии, избирал кандидата. Правда, с течением
времени "людство," т.е. мирянская масса, была устранена, и только король вместе
с знатными лицами тоже административно бюрократически заменял прежнюю
"соборность." Православная епископская кафедра и архимандричье место великого
монастыря стали рассматриваться в атмосфере патронатского права, как просто одни
из почетных и хлебных мест кормления и вознаграждения за заслуги государственные
и военные. Забвение прямого смысла и назначения этих церковных должностей, как
органов чисто церковных, доходило до того, что эти места в некоторых случаях
католическим правительством продавались просто за большие деньги, вносимые в
королевскую казну. Чисто финансовый интерес к этому делу вел к тому, что
купивший кафедру или жалуемый ею за военные и государственные заслуги был
православный шляхтич (дворянин), который по своему безбрачному и вдовому
состоянию мог бы получить священный сан, в данном случае епископский. Обе
стороны подходили к этому вопросу с чисто денежной стороны и потому создавалось
временное положение: шляхтич, обладавший документом на владение данной кафедрой,
получал звание "нареченного владыки." Нареченный иногда и не думал становиться
священнослужителем и просто продавал свое право на все это доходное имущество
другому лицу за деньги, как недвижимую хозяйственную собственность. Эта
купля-продажа епархиальных постов вела к тому, что еще занятые живыми епископами
епархии через ходатайства y верховной королевской власти передавались в руки
других соискателей. A королевская канцелярия за взятки, a может быть, и просто
для унижения православия, продавала право на епископские кафедры одновременно
двум соискателям. И последним предоставлялась возможность насильственным,
военным путем захватывать проданную им кафедру и драться между собой, как псы
из-за брошенной кости. Ниже мы расскажем ? войне двух претендентов на Брестскую
кафедру: Феодосия Лозовского с Ионой Красненским.
Тот же скандальный порядок, или беспорядок, применялся и к настоятельским постам
в монастырях. Настоятельство в них вручалось гражданской властью не монахам, a
мирским владельцам в арендное или пожизненное пользование. Могли быть такими
распорядителями и лица духовного сана, но могли быть и миряне латинской веры.
Дисциплина монастырской жизни, руководимая епархиальной властью, была вопросом
независимым, параллельным.
Не только через высшую королевскую инстанцию, но и через патронат местных мелких
патронов, в том числе и иноверцев, епископская и настоятельская власть над
монастырями и церквами сводилась к минимуму церковно-канонического надзора. Вся
же реальная и экономическая власть была в распоряжении патронов-эксплуататоров.
Церкви и монастыри продавались в аренду, разорялись; настоятели и священники
выдвигались и прогонялись патронатской властью, сводившей канонические права
епархиальных епископов почти на нет. Некоторый корректив в это право вносил
коллективный патронат городских и сельских православных сообществ и братств.
Так извращенное патронатское право подрывало в корне нормальный церковный строй,
унижало и разлагало духовные силы и клира и мирян. Если принято думать, что в
синодальный период жизни русской церкви ее духовные силы были стеснены
чрезмерным контролем государства, то стеснение и разложение этих сил под режимом
литовско-польским не может идти ни в какое сравнение по своей ненормальности и
вредоносности. У нас, при всей канонической и практической дефективности
подконтрольного положения церкви, последняя жила и развивалась в границах родной
государственности, единоверной и по-своему искренно благожелательной. Это был
союз церкви и государства, хотя и не вполне удобный, но не убийственный. B
Польше был союз церкви с государством ей по вере чужим и враждебным. Эта власть
поставила себе задачей не охранять, a разрушать православие. Потому-то и до
карикатурности уродливый способ замещения епископских кафедр - этого мозга
церковной власти, стал для латино-польского правительства наилучшим путем
принижения и ослабления православия. Во главе его ставились не мужественные
борцы, a пешки, безличные и неспособные к жертвам. Так и была подготовлена уния.


Состояние церковных дел при отдельных митрополитах.
Митрополит Григорий Болгарин (1458-1473 гг.).
Григорий был протодиаконом, т.е. правой рукой и ближайшим, в случае чего,
заместителем митр. Исидора, когда тот отправлялся в Москву. Очевидно, Григорий
был из тех балканских славян, болгар, македонцев, сербов, которые воспитывались
при вселенском центре в атмосфере греческого языка и эллинской культуры,
гордились этим, но совершенствовались и в своем семейном, провинциальном,
церковно-славянском языке, дабы служить этим вселенскому престолу в его
объединительной дипломатической миссии. Из Рима, после Флорентийской унии, в
момент краткого ее восстановления в КПле в 1452 г., Григорий вместе с Исидором
прибыл в КПль и там носил титул настоятеля (аббата) монастыря св. Димитрия.
Очевидно, в момент падения КПля он разделял судьбу Исидора, который, скрываясь в
беженской массе, был временно арестован турецкой армией. Исидору и Григорию
удалось снова ускользнуть из-под ареста и снова прибыть в Рим. Дальнейшая игра
фигурами застрявшего в Риме греческого униатского патриарха Григория Маммы и
теперь "безработного" "митрополита Московского и всея Руси" Исидора,
естественно, направилась в сторону конкурирующей с Москвой части русской церкви
под короной литовско-польской. Но временно и там политическое и церковное
положение дел не было благоприятно для Рима. Политика великого литовского князя
Казимира IV (1447-1482 гг.), ревнителя своей самостийности по отношению к короне
польской, была благоприятна для сговоров с ним великого князя Московского
Василия Васильевича. Последний сам, отвергая римского ставленника, просил ? том
же и Казимира, чтобы он защитил русское православие в Литве. Митрополит
Московский Иона отправил по обычаю в Литву своих двух посланцев, архимандритов
монастырей: св. Троицкого и Кирилло-Белозерского, с письмами ко всем Литовским
владыкам, с увещанием - не принимать из Рима Григория Болгарина, приводя в
пример всех епископов Московского царства, давших по этому поводу клятвенное
обещание y гроба святителя Петра - отвергнуть Исидора, его продолжателя Григория
и быть верными церкви Московской. И теперь Иона писал в Литву, не от своего
только имени, но от лица всего собора русских архиереев, отвергших унию.
Политика Казимира временно давала пример дерзновения и западнорусским епископам.
Казимир IV, принимая в 1447 г. литовский великокняжеский трон, давал присягу
литовско-русскому шляхетству и людству - сохранять в целости Литву (Виленщину,
Луцк, Волынь, Подолию). Неохотно эта присяга била встречена даже польским
королем. Казимир IV в своей Литве старался демонстрировать свое одинаковое
отношение ко всем подданным всех языков и всех вер, призывая их к единению во
всех отношениях. Церковная смута и сепаратизм были ему не по пути. Когда в 1448
г. Москва, наконец, решилась на самостоятельное поставление в митрополиты всей
русской церкви Ионы (быв. Рязанского), Казимир в письменном договоре с Василием
Васильевичем Московским (1449 г.) согласился признавать митрополитом всей
неразделенной русской церкви на Москве и на Литве того, "кто будет люб им
обоим." На этом основании Казимир прислал Ионе в Москву свое княжеское
"жалованье и поминки (подарки)." ? начале 1451 г. получилась в Москве и
установительная грамота от Казимира на управление Ионой православными епархиями
Литовского княжества. ? грамоте Казимир обращается к своим православным
епископам, духовенству, к князьям и боярам и всему народу "христианства
русского" с указанием - "чтить Иону, как отца митрополита, и слушаться его в
делах духовных." Действительно, первые десятилетия своего великого княжения
Казимир IV был другом русских и любил больше Литву, чем Польшу. Но с 70-х годов
он входит в конфликты с Москвой. Начинает понимать и разделять польскую политику
олатынивания всей Руси и русской церкви. Особенно потряс атмосферу
литовско-русской дружбы удар Ивана III в 1471 г. по Новгороду за то, что тот для
сохранения своей вольности сговорился и перешел в федерацию литовско-русского
государства. Этот конфликт усилился еще изменой для Казимира князей Смоленского
и Черниговского, которые перебежали в Москву. Такое колебание почвы грозило
безопасности государства. Крымские ханы в этом состязании русских земель играли
роль лукавых корыстных союзников то той, то другой стороны. Хан Менгли-Гирей в
1482 г. грабил Киев и Киево-Печерскую лавру в угоду Ивану III. ? когда Иван III
отправился в 1471 г. в карательный поход на Новгород, то хан, как друг Казимира,
ударил в тыл Ивану на московские пределы.
Казимир, изменивший свою первоначальную политику, начинает усиленно строить на
русских землях латинские костелы. ? 1483 г. издает указ, воспрещающий русским
строить новые церкви и починять старые в духе полузабытого Городельского
постановления 1413 г. Но такой запретительный указ мог быть беспрепятственно
проводим только на землях лично королевских, княжеских и панов латинских. Паны
русские в своих владениях оставались еще полноправными "патронами" своих церквей
и строили новые и починяли старые пока еще свободно.
Поворот Казимира, в церковной политике к отожествлению ее с польской, вызвал
великую радость в Риме. И папа Пий II в своем письме к Казимиру величает его
"наимилейшим ? Христе сыном." Теперь, когда почва для проведения унии в Литве
подготовилась, Рим, по сговору с Казимиром, направляет сюда поставленного с
титулом "Киевского и всея Руси" Григория. Казимир, в противоречии с прежней
линией своего поведения, отдает теперь Григорию все 9 православных епархий (+
10-ая Киевская митрополия). ? пределах Литвы это были: Полоцкая, Смоленская,
Черниговская, Луцкая, Туровская, Владимирская. ? пределах Польши: Галицкая,
Перемышльская, Холмская. Казимир посылает и к Василию Васильевичу Московскому
известие ? водворении Григория, приглашая к признанию его со стороны Москвы.
Очевидно, не в каноническом, a только в светском дипломатическом смысле.
Несмотря на отказ в. кн. Василия Васильевича, и его сыну и преемнику, Ивану III,
Казимир неоднократно и безрезультатно делает то же предложение.
Как пережил эту религиозно-чувствительную перемену православный епископат в
Литве? Сначала русские епископы известили Иону ? прибытии Григория,
характеризовали подлинность представленных им документов ? его хиротонии и
назначении на Русь, но сами утверждали свою верность православию. Иона в свою
очередь хвалил своих собратий за твердость в вере и призывал их не покоряться
униату. Но массовый героизм вообще несвойственен никаким коллективам, за
исключением лишь редких моментов психологического вскипания. Давление закона и
власти, фактическое богослужение Григория и объезды церквей и епархий, причем
везде демонстративно поминалось и имя вселенского архиерея, т.е. папы римского,
создало атмосферу и мучительную, и в то же время компромиссную. Иона по этому
поводу пишет второе письмо к собратьям епископам и указывает в нем личный выход
из этого испытания совести. ? своем циркулярном обращении к владыкам Иона пишет:
"А если кому из вас, сыны мои, будет от кого-либо истома за то и нужда, тот по
своему к нам исповеданию, не принимая пришедшего от Римской церкви и не
приобщаясь к нему, ехал бы ко мне. A который не поедет, забыв к нам свое
исповедание пред Богом и обещание в свое ставленье" (а все наличные епископы в
эту пору были действительно ставленниками Московской митрополии) "и пожелает
вступить в общение с отступником Григорием, тот сам на себя положит великую и
неизмолимую пред Богом тяжесть церковную." Все это, конечно, по совести так и
осознавалось епископами, попавшими в это трагическое положение, но героизм
мирному обывателю не свойственен. Отозвался на призыв Ионы только один епископ
Евфимий Брянский и Черниговский. Он писал Ионе, что Григорий "воздвиг бурю и
развращение на церковь Божию, что великая от него налога православному
христианству." Сам Евфимий "стоял за свв. Божии церкви и за православную св.
Христову веру." Он просил ходатайствовать пред великим князем Московским, чтобы
"успокоил его в своей державе от такового злого гонения." Митр. Иона отписал
Евфимию, что великий князь готов пожаловать его, успокоить в своей державе и
"издоволить всем" и чтобы он поспешил "в дом Пречистыя Богородицы и чудотворца
св. Петра митрополита," B конце 1464 г. Евфимий действительно "прибеже на
Москву, покиня свою епископию." Евфимий вскоре назначен был на освободившуюся
епархию Суздальскую. Остальные епископы, как это повторяется всегда и везде в
подобных случаях, может быть не без воздыханий, остались на местах. Это
облегчило положение приходского духовенства, до известной степени сдержало от
волнений и мирян. Но, как показал опыт, под официальным пеплом унии таился
широко разлитый православный огонь. Десять лет спустя после этого сам Казимир в
рапорте к папе не скрывает, что в его Литве и союзной Польше живет "великое
множество еретиков и схизматиков и число их со дня на день возрастает." Что
подразумевает в этой печальной фразе Казимир? Пишется это письмо в минуту
катастрофической самоликвидации проведенной через Григория Болгарина унии. Уния
кое-как продержалась около 10 лет и растаяла совершенно. ? 1469 г. Григорий
вернулся в православие к полному удовлетворению и успокоению своей митрополии.
Вот ? чем воздыхает Казимир. Вот что значит "возрастание числа православных и
появление великого множества еретиков и схизматиков." Литовская Русь стала опять
монопольно православной. Opignоn publiquе - скрытая воля народа была такова. Мы
не знаем в точности форм сопротивления народа единственной, бросающейся в глаза
подробности - диаконским возглашениям и молитвам ? "вселенском архиерее, папе
римском," но они несомненно портили настроение Григорию и вызывали много
интимных переговоров с местными архиереями и понижали всякий пыл Григория, если
только он y него был для проведения унии. Народ ее саботировал. И разговоры ?
ней, ? падении Царьграда, как Божьем наказании за унию, и ? неприятии унии
простым византийским народом - все это укрепляло сопротивление унии в
православной народной массе. Оно очень симптоматично засвидетельствовано в
данные критические десятилетия стихийным соборным творчеством православной
народной массы здесь в юго-западной Руси в форме знаменитых западнорусских
братств.
? самый год падения КПля, в 1453 г. во Львове прихожане всех 8-ми русских
приходских церквей образовали общее православное русское братство с центром при
Успенской церкви. Под 1463 г. узнаем, что в том же Львове существует еще русское
городское братство. Львовский зажиточный русский человек Стефан Дрошан вложил
свои средства на восстановление древнего Онуфриевского монастыря. И после
реставрации отдал его под патронат этого Львовского городского братства. ?
Вильне около 1458 г. виленские кушнеры (шорники, производители конских сбруй и
вообще кожаных изделий) образуют кушнерское братство. Это профессиональное
братство вполне понятное, как промышленная кооперация, в силу единства быта и
религии организует и некоторые формы своей коллективной церковной жизни. Внешне
как будто дело начинается с экономических мелочей. Братство организовало общее
празднование трех календарных дней в году: на Духов день, на Николин день и на
Рождество. Братчики в складчину "сытили мед," т.е., приобретая мед, приготовляли
из него медовый напиток, a из воска производили церковные свечи и раздавали их
по другим небогатым церквам. Подобное же братство в Вильне соорудило целый
братский дом, как центр своей корпоративной жизни. Нам известен и уставный строй
этого братства (об этих братствах см. книгу проф. К. В. Харламповича, 1904).
Выборным главой его был староста. Казначеем и бухгалтером ключник, лица
подотчетные. С помощью группы своих помощников, эти уполномоченные лица
наблюдали за порядком общих трапез в праздничные дни, a соединенный с
праздниками ярмарочный торг вызывал необходимость и братского разбора всякого
рода конфликтов среди братчиков и гостей, которые только "вкупались" в
праздничные трапезы. Гостеприимство было широкое. По землячеству и соседству
допускались на братские пиры и друзья-соседи римской веры, и не только шляхтичи,
но и ксендзы. Но братский суд тогда уже всех брал под свой надзор без всякого
гонора и местничества.
Сами по себе эти братства, как бытовая корпоративная форма, были прямым
заимствованием из быта германских ремесленников на основе так называемого
Магдебургского права. Но они вовремя пришли на Русь для консолидации
коллективного сознания православной народной массы и стали ее подручной
естественной опорой в сопротивлении униональным компромиссам и интригам своей
высшей иерархии. Они стали органом той православной соборности, для которой не
существует никакого заранее предписанного канонического шаблона. Они "в долготу
дний" восточного церковно-исторического опыта явились формой, адекватной духу
православного строя, и продолжают существовать в русской практике и до наших
дней, переживая периоды то своего оживления и расцвета, то угасания и бледного,
почти только формального, вырождающегося в бюрократизм существования.
Вот эта подпочвенная стойкость народного православия и одновременное
исчезновение унии в Византии и привели Григория, несомненно под влиянием тайных
братских воздыханий всех других западнорусских архиереев, к ясному решению -
ликвидировать дутый опыт возрождения Флорентийской унии. Признание в этом
повороте пред верховной властью в Литве было, конечно, актом некоего мужества,
при котором надо было великому князю Литовскому, в виде реванша, указать и на
некоторую политическую выгоду. Литовская церковь, как униатская, бесплодно и
фальшиво носила титул митрополии "Киевской и всея Руси." Тогда как в
православном виде и в каноническом союзе с КПльским главой православная церковь
на Литве оправдывала свою претензию на власть и над Московской церковью.
Преемник Геннадия Схолария в КПле, патриарх Дионисий, ученик знаменитого Марка
(Евгеника) Эфесского, был резким противником московской автокефалии, считая ее
самочинной и незаконной. Дионисий был очень рад этому обороту дел, вдохновлял и
Литовского великого князя на это церковное наступление на Москву. Он с радостью
дал амнистию Григорию, всем русским архиереям и от себя направил призыв на всю
Русь не только в Литву, но и в Москву и в Новгород, чтобы все теперь признали
Григория митрополитом всея Руси, a Ионы Московского отчуждались бы, так как
Цареградская церковь не признавала и не признает его за подлинного митрополита.
B этом церковном ультиматуме КПль-ского патриарха и была для Литовского
правительства позолота горькой пилюли лопнувшей унии. Как известно, Ивану III
Московскому пришлось реагировать государственной силой. Приказом: - просто не
впускать в пределы московские посланников и Григория и патриарха и заявить, что
церковная Москва в ответ на такие уничижительные претензии и самого патриарха
считает "чюжа себе и отреченна." Новгород, рискнувший заявить ? своем переходе в
юрисдикцию Григория, Иван III в 1471 г. просто раздавил военной силой и
упразднил федеративные новгородские вольности навсегда. Григорий Болгарин вскоре
в 1473 г. скончался в Новогрудке и занесен в православные диптихи. Так униатская
церковь исчезла. Ее собственно и не было. Это был грех епископата. Народное
отчуждение от нее одержало победу. Надо прибавить - "на этот раз и пока." Идеал
латино-римского государства не мог помириться с таким сосуществованием с
православием. Униатская интрига возобновилась.

Митрополит Мисаил (1475-1480 гг.).
? преемники Григорию правительство провело Смоленского епископа Мисаила. Он был
родом из русских князей Пестручей. С Москвой он дружил и в 1454 г., будучи уже
на Смоленской кафедре, он посылался к великому князю Василию Васильевичу за
чудотворной иконой Божией Матери - Смоленской. ? Москву икона попала в 1404 г.
Ее увез тогда Смоленский князь Юрий Святославич, восставший против Виттовта.
Просьба, переданная через Мисаила была исполнена, и Смоленская икона была
"отпущена из плена." Когда явился в Литву из Рима Григорий-Униат, епископ Мисаил
был одним из тех архиереев русских, которые сначала не принимали его. Он писал
об этом митрополиту Ионе в Москву и в ответ заслужил от Ионы похвалу в особом
письме. Но... вскоре православные епископы сдали свою твердую позицию, приняли
формально унию. Исправив свою кривизну стали православными. По смерти Григория в
1475 г., в. кн. Казимир IV, очевидно, под давлением Польши и Рима, целых два
года не утверждал намечаемых в преемники Григорию новых возглавителей русской
церкви. Наконец, его выбор состоялся. Формально избранным и представленным на
благосклонное утверждение кандидатом на митрополичье место оказался старый
Смоленский епископ Мисаил (Пеструч). Став после выбора нареченным митрополитом,
Мисаил соблазнился на измену и должен был немедленно приступить к исполнению
нового, теперь уже секретного плана введения унии. Из иерархии в заговор
вовлечены были, кроме Мисаила, еще только два первоклассных архимандрита -
обычно ближайшие кандидаты на епископство: Киево-Печерский архимандрит Иоанн и
Виленский Свято-Троицкий Макарий. Остальные полтора десятка привлеченных к делу
мирских особ принадлежали к православной знати, породнившейся с латинскими
фамилиями. Пишется просьба ? принятии в унию на имя папы Сикста IV. Документ
этот печатно опубликован в Вильне почти полтораста лет спустя, когда Брестская
Уния была уже введена. ? очень пространном письме диссонируют две материи и два
разных тона. С одной стороны слова неумеренно льстивой раболепно-покорной
преданности папе и с другой - повторные жалобы на стеснения и обиды, которыми
полна жизнь православных под польско-литовской короной. Авторы письма напускают
тумана и двусмысленностей. Пишут так, как будто уния на Литве никем не отменена.
Но есть лишь некоторые обиды и насилия с латинской стороны, которые пора
устранить. Заговорщики пишут папе: "Некоторые, как мы слышали, наговорили ? нас
пред Вашим Святейшеством ложь, будто мы не совершенные и неистинные христиане
св. православной веры Христовой..." A вот и жалобы: "Мы видим в наших странах
многих, принадлежащих к западной церкви, из числа именующихся пастырями, которые
думают яростью увеличивать свое стадо и только губят его. Достойных отдают под
суд, вяжут и мучат, a иных силой влекут из благочестия в благочестие. Одних
неразумный пастырь пугает криком и неправедно извергает и отлучает. Другим мечет
в голову свой жезл и убивает на смерть. Третьих, обезумев от ярости, пихает
ногой в спину и переламывает ребра. Но мы видим иную премудрость Вашего
Святейшества, привлекающую любовью и овец, яже не суть от двора сего, да все
едины будут..."
"Поэтому мы молим Твое человеколюбие, владыко, будь милостив к нам, живущим в
северных странах, в светлом городе Российской чреды, под уставом восточной
церкви, содержащим св. семь вселенских соборов, к ним же купно и осьмой,
Флорентийский, ухваляющим..." Далее следует вероизложение учения ? Св. Троице,
заимствованное по всем признакам из того исповедания, которое делали за период
десятилетия унии епископы в чине их хиротонии, где формула учения ? Духе Святом
оформлена так: "Духа же Святаго, равно купно исходяща от Отца прежде, также и
Сына, единым духновением, и подаема и изливаема на всякую плоть обильно Господем
нашим И. Христом." Просители желают, чтобы Рим прислал сюда на место двух
компетентных экспертов, "одного грека, a другого от западной церкви, хорошо
знающих закон и безупречно соблюдающих обряды обеих церквей и постановления
Флорентийского собора." A в заключение авторы смиренно просят прислать им ответ
на "послание некое благопотребное," которое недавно посылали по тому же адресу
"епископы, князья, бояре и др. благочестивые мужи через легата Антония,"
ехавшего в Москву к великому князю с царевной Софией (1573 ?). Почему они не
удостоены ответом? Нас не должно удивлять это униональное предприятие времени
митр. Мисаила, потому что еще до смерти митр. Григория началось сватовство
Московскаго велик. князя за Зою - Софью Палеолог, проживавшую в Bенеции. У вел.
князя Казимира и его католической среды не могло не возникнуть надежд на
оживление проблемы унии, даже с вовлечением в нее и самой Москвы. Еще в 1472 г.
посол Ивана II? к папе Сиксту IV, Фрязин, уверял в Литве, что великий князь Иван
IIІ "признает папу главой церкви, не отвергает Флорентийского собора и готов
ждать в Москву специального римского легата, который на месте точно изучил бы
обряды русской веры, и указал бы путь истины." Явно, что такая фантазия
сложилась y латинского посла под влиянием дипломатических речей москвичей,
которые намеренно - "для снискания благоволения" окутывали все сватовство этим
розовым туманом надежд. Дипломатическая ложь обычное явление. Несколько позднее
легат Антоний Поссевин, по-видимому, не грубо клевещет на Ивана Грозного,
который угощал его как одного из посредников еще не заключенного мира с
победоносным Стефаном Баторием. Тут Иван Грозный, по словам Поссевина, величал
папу "главой церкви," a несколько позднее пред тем же Поссевином именовал папу
"волком." Неудивительно, что и эти московские вольтфасы, и измена унии Григория
Болгарина, укрепили в Риме общее недоверие ко всем поспешным проектам унии и к
слишком забегавшим вперед. Об ответе на это письмо 1476 г. мы ничего не знаем.
Но какие-то секретные последствия оно, по-видимому, имело. Спустя 5 лет (1482
г.) для одной латинской хиротонии в Литве сделано было из Рима указание, что
если поблизости не хватит для церемонии латинского епископа, - то можно
пригласить и униатского. Кто же мог быть этим униатским епископом? Может быть,
это был тайно кто-нибудь из вернувшихся вместе с Григорием в православие? Вообще
не исключено, что как от Григориевой унии, так и от этой секретной попытки
остались какие-то лукавые и карьерные следы в епископате. Рим не отвергал
таковых, но не терял и трезвости, зная, что большинство пока бесспорно на
стороне противников унии. Сам митр. Мисаил до самой своей смерти, т.е. до 1480
г., так и не получил благословения на поставление из КПля, управляя церковью с
титулом Смоленского. Значит, до КПля слухи об униатской затее дошли, и патр.
Рафаил (из сербов) 1477-1480 не только не утвердил Мисаила, но и решился на
поощрение авантюры некоего соискателя митрополичьего сана "на Киев и всю Русь"
еще при жизни Мисаила. Это был родом тверяк, но подданный Литвы, начитанный и
способный монах Спиридон, носивший фамилию Сатана, прозванный так - поясняет
летописец - "за резвость его." КПль произвел его в митрополита и вручил
Спиридону соответствующие документы. КПлю такое властное распоряжение судьбой
Киево-Литовской митрополии было важно по двум основаниям. Он хотел этим выразить
свое неодобрение поведением нареченного митр. Мисаила, a в то же время направить
энергию Спиридона на претензию захвата Москвы, чем, по-видимому, поманил КПль
сам Спиридон. Правительство Казимира, конечно, имело формальные основания не
признать законности посягательств лично явившегося в Литву Спиридона. Пущена
была молва, что он поставлен "на мзде по повелению турецкого султана." Спиридон
был арестован и пробыл в заточении до 1482 г. B трудном положении Спиридон решил
отдать себя под покровительство великого князя Московского Ивана III. B письме к
нему он, между прочим, пишет: "я много мощей вез тебе от патриарха, но король
все себе забрал." Москва решила заступиться за Спиридона и в тоже время взять
его под свой контроль. Экзарх КПльского патриарха в Литве разъяснил Литовскому
правительству, что непринятый Литвой Спиридон теперь уже КПль-ским патриархом
отставлен от бывшего его назначения. После этого Литва отпустила Спиридона под
контроль Москвы. Для Спиридона это было значительным облегчением. Фигура
Спиридона символизировала осуждение КПлем фактической автокефалии Москвы и была
ей с этой стороны неприятной. И личные объяснения Спиридона и вся его личность
вообще имели много данных для благосклонного и примирительного к нему отношения.
Спиридон отправлен был на жительство в Ферапонтов монастырь, где и прожил до
своей смерти около 1503-1505 гг. Москва таким образом защищалась не лично от
Спиридона, a от КПля. И даже в архиерейскую присягу того момента внесено было
следующее обещание: "отрицаются (после Исидора и Григория (Болгарина)... и
Спиридона, нарицаемаго Сатана, взыскавшаго в Цареграде поставления, в области
безбожных турок поганаго царя, такожде и тех всех отрицаюсь, еже по нем, когда
случится придти на Киев от Рима латинскаго или от Царьграда турецкия державы."
Умственные способности и начитанность Спиридона сразу оценены были москвичами, и
к нему потянулись с различными просветительными и богословскими запросами
деятели московского церковного просвещения. Соловецкий игумен Досифей предложил
Спиридону переработать и заново написать житие Зосимы и Савватия, мотивируя тем,
что Спиридон "бе тому мудр добре, умея писания ветхая и новая." И Спиридон
написал существующее житие в 1503 г. Знаменитый Геннадий Новгородский
пользовался советами и помощью Спиридона в его больших полемических против
еретиков предприятиях. Геннадий говорит ? Спиридоне так: "сей человек в нынешняя
роды беше столп церковный понеже измлада навыче священная писания." От Спиридона
сохранилось написанное еще в Литве: "Изложение ? православной истинней нашей
вере."
Случай с назначением Спиридона из КПля без воли Казимира и готовность
духовенства и народа принять его (из-за недоверия к Мисаилу, как изменнику)
заставили правительство Казимира считаться с фактом народно-православной воли.
Казимир решил, что лучше считаться с этой волей в форме выборов, чем иметь дело
с властной инициативой и произволом патриарха. Поэтому Казимир откликнулся на
представление православных: - дозволить им выбор своего митрополита.
Православные избрали епископа Полоцкого Симеона. С этого времени установился
избирательный порядок в русские митрополиты с посвящением их через патриаршего
экзарха уже на месте. Так размежевались роли и влияния сторон: - Литовской
власти и патриарха.

Митрополит Сименон (1480-1488 гг.).
За подписью и Казимира, соборный выбор обратился за благословением в КПль, и в
1481 г. патриарх Максим прислал "благословенный лист" и двух экзархов для
участия в посвящении Максима. Видимо, послы от избирательного собора к патриарху
посвятили патриархат во все опасности для судеб православия слагающейся в Литве
государственной политики. И КПль на это откликнулся. Начал впредь более
внимательно и активно принимать участие в делах русской церкви. Тревога за
судьбы своей церкви в это время ощутительно возрастает. До смерти Симеона избран
был и поставлен в регулярном порядке преемником на митрополию опять Полоцкий
епископ Иона Глезна.

Иона Глезна (1488-1494 гг.).
Введенная в обычай выборная процедура митрополита давала повод представителям
православного общества подавать свой голос в форме очередных докладов высшему
главе церкви, КПльскому патриарху, и прибегать к его заступничеству в защите
теснимых прав православия. ? данном случае до нас дошел текст такого обращения
русских князей к патриарху. Уже самый возвышенный стиль обращения и титуляции
патриарха свидетельствует ? противопоставлении высокого авторитета, стоящего во
главе восточной церкви, униатской идеологии, слепившей глаза соблазняемых
высотой папского титула. Русские князья величают патриарха; "первостоятельным по
чину великого архиерея Господа Иисуса, имеющим равную власть со всеми его
учениками и апостолами, обручителем, правителем, православным светильником
восточной христианской церкви по вселенной, изливающим на всех по вселенной
источники живодательных вод, святейшим, благословеннейшим, отцем отцев." Пишущие
представляют себя "живущими под державою великого господаря, короля польского,
великого князя литовского и русского, Казимира, и содержащими веру православную
греческую, при помощи Божией, неотступно и до смерти." Сообщается далее, что по
смерти митрополита Симеона Киевская митрополия немало вдовствовала. Теперь
просители умоляют поскорее утвердить их избранника, жалуясь намеком на то, что
православие находится в утеснении: "да учинит, святыня твоя, к нашему
утверждению, ради теснящих нас в вере, милосердно и да не умедлит от руки твоей
меч духовный отцу нашему, им же оборонити нас." Что касается не системы
политики, a самой личности короля Казимира, то русская летопись об нем
отзывается весьма положительно: "преставися Казимир, король польский Якогойлович
и великий князь Литовский и русский, справедливый, добрый." Намек, что
"недоброта" не в личности великого князя, a в господствующем латинском правящем
классе. Новый в. князь - Александр Кизимирович, в 1492 г. подтвердил все права
своих граждан без различия веры. Александр Казимирович правил Литвой, a Польшей
- его брат Альберт. Это новое разделение властей было благоприятно для
православия, укрепляя в великом князе Александре чувства близости и
благорасположения к литовскому и русскому населению.

Митрополит Макарий (1494-1497 гг.).
? преемники Ионе избран был архимандрит Виленского Свято-Троицкого монастыря
Макарий. Избирательный собор почему-то не ограничился одним предъизбранием, a до
благословения и утверждения патриарха постановил безотлагательно, в срочном
порядке, соборными силами местного епископата сначала посвятить Макария во
епископа и в митрополита и потом уже послать pоst faсtum посольство к патриарху
за его благословением. Местная летопись говорит: "Собрались тогда епископы
Владимирский Вассиан, Полоцкий Лука, Туровский Baссиан, Луцкий Иона и
постановили архимандрита Макария, по прозванию Черта, митрополитом Киеву и всей
Руси. ? к патриарху за благословением послали старца Дионисия и Германа
диакона-инока." Вскоре посольство вернулось с утвердительным ответом, но
посланник патриарха все-таки не мог не сделать дружеского выговора за нарушение
нормального порядка: "впредь не ставьте митрополита прежде чем получите от нас
благословение, разве если случится великая нужда." Вот такая-то нужда и
случилось ответили епископы: "Мы не отвергаемся древних обычаев соборной
Цареградской церкви и благословения отца нашего патриарха, но сделали это по
нужде, как и прежде нас сделали это наши братья-епископы при великом князе
Витовте, поставив митрополитом Григория Цемивлака. Да и в правилах св. апостолов
и св. отцов написано; два или три епископа без всякого сомнения да поставляют
епископа." Греческий посол признал: "Вы поступили хорошо. ?? нужде и применение
закона бывает." Послу были объяснены скрытые от нас причины торопливости, и он
их признал убедительными для оправдания русских епископов. Очевидно это -
опасность неусыпающих новых униатских маневров при замещении кафедры
митрополита, что, как увидим, и подтвердилось вскоре.
Недолго пришлось править митр. Макарию. Ему пришлось стать жертвой почти
перманентной войны в форме разбойничьих набегов Крымских татар. По случаю
очередного ограбления Киево-Печерской лавры, митрополит счел своим долгом лично
поспешить туда. Митрополиты обычно жили в Вильне, но их главной титулярной
резиденцией оставалась все-таки Киево-Печерская Лавра. Туда и поспешил митр.
Макарий в тревожную минуту, как раз на пасхальной неделе 1497 г. "Во время
поездки, 1-го мая, рассказывает летописец, безбожные перекопские татары убили
преосвященного митр. Киевского и всея Руси, архиепископа Макария. Вторглись они
в нашу землю скрытно от всех и настигли его в селе Стриголове за пять миль от
Мозыря, и из бывших с ним одних убили, a других взяли в плен. Но - уповаю на
Господа Бога, что такая смерть приключилась архиерею Божию для большего ему
воздаяния, ибо он ехал в Киев, желая помочь церкви Божией Софии, разоренной
прежде теми же Агарянами." Макария, как ревнителя православия, Лавра почтила
канонизацией. Мощи его покоятся в Киево-Софийском соборе.
На время митр. Макария падает крупный исторический факт во взаимоотношениях Руси
Литовской с Русью Московской. Это брак самого великого князя Александра
Каземировича с дочерью Московского великого князя Ивана III - Еленой. Брак этот
был попыткой устроения, если не вечного, то длительного мира между "Русью и
Русью." Неизжита была еще удельная система с ее неизбывными междоусобными
войнами. Лекарством против этой болезни являлась хотя и медленная, но стихийная
сила - централизация борющихся княжеств. Однако, образовался не один центр, a
два, две разнородных гегемонии: одна православно-восточная, a другая
латино-западная. Говоря новым языком, образовались два империализма. И старое
удельное право князей - переходить на службу вместе с своими землями от одного
старейшего князя к другому, неизбежно порождало уже не просто внутренние
междоусобные столкновения, но в собственном смысле государственные войны. Так и
получилось, что одно православное русское великое княжество воюет с другим
русским же православным великим княжеством.
B этот момент князья Смоленский и Черниговский перешли на службу в федерацию
Москвы. Великий князь Александр Казимирович объявил войну Ивану III. B этой
только русской усобице армия Польши не участвовала. Литовская Русь потерпела
поражение. Большие области навсегда отошли к Москве: половина Смоленской земли,
части Калужской, Черниговской и Могилевской. ? 1494 г. мир был подписан. Для
закрепления его и начались переговоры ? браке Александра Казимировича,
римо-католика, с Еленой, дочерью Ивана III. Мать Елены была знаменитая гречанка
Зоя-Софья Палеолог. Как известно, Софья в детстве была воспитана кардиналом
Виссарионом в духе унии и стала чисто православной уже в браке с Иваном III. ?
духе строгого православия воспиталась и Елена. Перед Москвой стояла трудная
задача: как гарантировать свободу веры для будущей княгини Литовской, a может
быть, и королевы Польской? По создавшейся конституции Литвы, объединенной с
Польшей, великий князь Александр не имел права давать такого рода обещания
письменно. Но устно он дал клятвенное обещание не препятствовать Елене
"содержать греческий закон, не нудить ее к римскому закону" и даже не допускать
такого перехода, если бы и сама она захотела. Очевидно, мать Елены и Московский
двор убеждены были, что Елена выдержит испытание такого разноверного брака. ?
феврале 1495 г. Елена, как невеста со своей свитой, прибыла для браковенчания в
столицу Литвы - Вильну. Встретил ее y кафедральной церкви Рождества Богородицы
митр. Maкарий. Затем был с общего согласия двух сторон выработан ритуал
браковенчания с редким в истории разделенных церквей сослужением двух иерархий.
Перевес в чине был отдан римо-католической стороне. Венчание происходило в
костеле св. Станислава. Митр. Макарий присутствовал, но не служил. Богослужебная
роль поручена была духовнику Елены, попу Фоме, который и встретил невесту с
крестом рядом с бискупом Войтехом Табор, тоже с крестом. Но Войтех не
благословил Елену и не дал ей креста. Она поцеловала лишь крест в руках Фомы. ?
дальнейшем ходе чина молитвы для жениха по-латыни читал бискуп, a для невесты
по-славянски поп Фома. Начались сложности, но не в брачной жизни. Супруги
взаимно любили друг друга и жили в мире. Сложности в общей политике.
Православная сторона поторопилась было испросить y Александра разрешение на
постройку нового православного храма в самой Вильне, но Александр наотрез
отказал, ссылаясь на законы предков: - "церквей греческих не прибавлять."

Митрополит Иосиф I Болгаринович.
Литва была побеждена православной Москвой. Литва допустила православную княгиню
во внутренние покои своей династии. Латинская душа короны польской и литовской
не могла не повести оборонительной политики в смысле возврата к вожделенной для
всего Запада церковной унии. Метод был прежний, испытанный. Нужно было опять
найти кандидата на митрополию из людей компромисса. Такого и нашли: в лице
Смоленского епископа - Иосифа Болгариновича. Он был родственник Ивана Сапеги,
канцлера великого князя и княгини Елены. Сапега был русский, но уже из рода
окатоличенного. По-видимому, Сапега издавна отдал Иосифа на обработку Виленскому
римо-католическому епископу Альберту Войтеху Табору. Последний был искренно
благочестивым и фанатичным миссионером, державшим под своим контролем великого
князя Александра, особенно в этот для него тревожный момент брачной и
вероисповедной сложности около короны Литовской. Дипломатическая международная
разведка в эту минуту располагала благоприятными для нее сведениями ? будто бы
униональных возможностях в самом КПле в лице самого патр. Нифонта. И вот, еще
при жизни митр. Макария придворная латинская партия с еписк. Войтехом во главе,
через отдавшегося ей еп. Смоленского Иосифа, ведет переписку с КПльским
патриархом Нифонтом. Ответ Нифонта пришел еще за месяц до трагической смерти
митр. Макария. Кто знает, не толкали ли придворные круги митр. Макария с
провокационными целями - экстренно ехать в Киев навстречу убийцам - татарам,
чтобы освободить место заговорщику Иосифу Болгариновичу? И когда Макарий
пострадал, то не потому ли особенно православные иноки Киево-Печерской Лавры так
усердно прославляли память священномученика, что им небезызвестна была скрытая
причина его поспешной и роковой поездки в Киев? A Иосифа I Болгариновича
поманили уравнением прав православного духовенства с латинским, что, конечно,
было нужно для привлекательности и осуществимости унии.
Что же дало агентам Литвы в Константинополе основание - вдруг поверить, что они
именно через патр. Нифонта осуществят униатскую интригу?
Патриарх Нифонт II, занимавший КПльскую кафедру дважды (в 1486-89 и в 1497-98
гг.), умер в 1508 г. на Афоне. ? его детские годы он пережил трагедию захвата
Константинополя турками. Православные греки во множестве бежали от турок ближе к
Адриатическим берегам и через острова переселялись в Италию. ? 1455-60 гг. мы
находим Нифонта в морейском городе Арте, т.е. на родине знаменитого для нас
русских Максима Грека. Последний родился около 1470-80 гг. И Нифонт тогда жил
здесь и рукоположен Артинским митрополитом во диакона. Предполагают не только
знакомство, но и родство Нифонта с Максимом. Позднее (около 1505 г.), может
быть, и самое возвращение Максима на родину после 10-летнего увлечения его
итальянским "возрожденчеством" объясняется призывом близкого ему авторитета -
патриарха Нифонта. Нифонт тогда жил на покое в Ватопедском монастыре. Сам Максим
в свои зрелые годы уже в Москве обращается к латинянам с теплым сердечным
призывом: "Давайте изгоним старую ссору и снова обымем мир - сей дар Божий и
радость Христову. Единым сердцем воспоем член Символа Веры об исхождении Св.
Духа от Одного Отца, как это было установлено многими решениями соборов." Тем
более понятна живая кровоточащая рана в сердце патриарха Нифонта, родившегося
еще при сиянии креста на куполе Св. Софии.
Государственные и церковные разведчики Литвы в Константинополе, осведомленные об
этой патриотической романтике сердца патр. Нифонта, торопились грубо
использовать ее в своих целях, "ковать железо, пока горячо." B следующем 1498 г.
патр. Нифонт был уже лишен кафедры и отбыл на Афон. A в Литве торопятся -
"убирают со сцены," т.е. провокационно убивают, митр. Макария и ложно выдают
предъизбранного Иосифа Болгариновича за вступившего уже в права митрополита. Ему
обманутый патриарх и адресует нижеследующее свое послание:
"Нифонт, Божиею милостию архиепископ КПля, Нового Рима и вселенский патриарх
благочестивому и боголюбивому Иосифу, брату и сослужителю, митр. Киевскому и
всея Руси..." Такое обращение датировано 5-м апреля 1497 г., т.е. еще при живом
митр. Макарии. Иосиф тут же уже именуется митрополитом. Это походит на
реализацию патронатской интриги, обмена и подкупа патриархии и тайного захвата
места митрополита. Все это было в духе того времени. Может быть, этой закулисной
борьбой и объясняется та спешка и то формальное нарушение порядка возведения в
митрополиты Макария, которое сам греческий апокрисиарий, прибывший в Вильну в
1494 г., признал совершенным "по нужде." Православная среда знала и понимала,
что разумеется под этим условным выражением. Еще одна дополнительная черта к
мотивам канонизации митр. Макария.
После вступительного обращения, патр. Нифонт продолжает: "Мы получили от твоей
милости письмо, посланное к нашей мерности, в котором ты извещаешь, что епископы
римского костела, живущие на Руси и в Литве, непереносимы для вас и принуждают
вас к унии, учрежденной во Флоренции. Ты говоришь, что в противном случае вы
подвергнетесь великой опасности потерять привилегии и льготы, которые дарованы
вам польскими королями в то время, когда состоялась эта уния. Посему от нашей
мерности просишь руки помощи и рекомендательного письма к вашему могущественному
королю. Сверх того желаешь знать ? Флорентийском соборе, как он происходил,
чтобы вы могли давать ответ искушающим вас и очень притесняющим. Да будет же вам
известно, что собор был созван и утвержден торжественно, при обшей радости, в
присутствии нашего светлейшего государя Иоанна Палеолога и святейшего патриарха
КПльского, блаженной памяти Иосифа, который не так давно был нашим
предшественником, и в присутствии наместников братьев наших патриархов и иных
архиепископов и князей, бывших представителями Восточной церкви, a также в
присутствии и римского епископа со своими.
Но некоторые из народа нашего, оставшиеся дома, не захотели принять унии и
держаться ее, вероятно, из ненависти к латинянам. С тех пор y нас происходит
замешательство и беспорядок. Вверенные нам овцы, над которыми мы имеем высшую
власть, думают управлять нами. И мы не в состоянии укротить их. ? кто знает, не
за то ли так тяжко наказал нас Господь Бог и ныне еще наказует, что мы не
допускаем святого единения (унии)? Мы утратили всякую поддержку, и латиняне не
только не присылают нам до сих пор никакой помощи, но и совсем нам не
сочувствуют. Неудивительно, если и вам они причиняют затруднения.
Впрочем, твоя милость, будешь иметь немалую отговорку и извинения, когда станешь
говорить, что без решения КПльского, т.е. своего патриарха ничего делать не
можешь. Мы же, если бы и очень хотели, решительно не можем ничего сделать по тем
делам, по которым от нас многое зависит.
Итак, пусть не жалуются на нас, но пусть лучше, тронувшись сожалением над нашим
несчастьем, молят ? нас Господа Бога, чтобы мы, освободившись от неволи, вновь
соединились бы по милости Божией. A твоя милость не сопротивляйся им слишком, но
имей с ними д?yжеское общение (как позволили и мы нашим священникам, живущим на
островах, под властью сиятельного Сената венецианского, совершать собрания и
молитвы с латинами). Но веру отеческую и все церковные обычаи бдительно
сохраняй, ибо предки наши под тем только условием соединились с латинянами во
Флоренции, чтобы все права наши оставались ненарушенными и сохранялись. Ты
имеешь во всей Руси и Литве немало князей - детей духовных, которые чтут
греческую церковь и искренно уважают нашу мерность. Им мы дали наши письма и
поручения, чтобы они ходатайствовали за тебя пред всесветлейшим королем и
защищали наше право. Лета 7005, апреля 5 от Рождества Сына Божия 1497 г.."
Итак, в этом письме патр. Нифонта нет никакой измены православию. Оно лишь не
дышит полемикой и лишь сочувственно вздыхает ? соединении церквей. Цель его
утилитарная - освобождение своей священной теократической родины, креста от
полумесяца. A Польша, без всякой боли сердца, как ростовщик, стремилась
использовать это для своей униатской фальшивки.
Данный документ был опубликован лишь в начале XVII века для оправдания уже
введенной тогда Брестской унии. Никакого оправдания искусственной и
насильственной унии он, конечно, не заключает. Но служит лишь памятником
трагического умирания Византии и бессильной мечты тогдашних греков как-нибудь
воскреснуть силами общеевропейской коалиции.
Насколько все эти униатские интриги велись секретно, видно из того, что штат
православных русских московских чиновников, состоявших в свите вел. княгини
Елены, проведал об этом сравнительно очень поздно, только в 1499 г. Москва
кое-что узнала об этом из частного письма подьячего при вел. кн. Елене - Федора
Шестака: "Здесь y нас, господине, произошла великая смута между латинами и нашим
христианством. B нашего владыку Смоленского дьявол вселился, и вместе с Сопегою
- отметником они восстали на православную веру. Великий князь неволил государыню
нашу, вел. кн. Елену в проклятую латинскую веру. Но государыню нашу Бог научил,
да помнила она науку государя отца своего. И она отказала мужу так: "помнишь,
что обещал ты государю-отцу моему; и я без воли государя отца моего не могу того
сделать. Обошлюсь с ним, как он меня научит." Да и все наше православное
христианство хотят окрестить (!). От того наша Русь с Литвой в сильной вражде.
Ты бы эту записку послал до государя. Государь сам того не знает. Больше писать
не смею. Если б было с кем на словах пересказать." Иван Васильевич Московский
немедленно послал Елене экстренного посланца сказать ей наедине: "дошел до нас
слух, что муж твой Александр нудит тебя и иных людей отступить от своего
греческого закона к римскому. Ты в этом мужа своего не слушай. Пострадай до
крови и до смерти, но к римскому закону не приступай, чтобы от Бога душою не
погибнуть, a от нас и всего православного христианства не быть в проклятии. И
сраму от иных вер православию не делай. Извести нас обо всем этом, правда ли то,
и мы тогда пошлем к мужу твоему: зачем он делает против своего слова и
обещания?" Такого же рода письмо к Елене было приложено и от ее матери Софьи
Фоминичны.
Параллельно с этой защитной реакцией продолжало развиваться тайное наступление
возобновителей унии. Неестественно быстро, после убийства митр. Макария 1-го мая
1497 г., уже 10-го мая, якобы, "приходит" от КПльского патриарха апокрисиарий
для формального поставления в митрополиты Иосифа Болгариновича. Бесспорно ясно,
что это было только извлечение наружу секретно уже существовавшего назначения
Иосифа митрополитом. Равно и "прибытие" апокрисиария было тоже фиктивным. Он
давно уже был секретно на месте. Заговор удался. Иосиф стал открыто
митрополитом. Достигнув цели, Иосиф Болгаринович, после обмана Макария, обманул
и КПль. Он уже стал послушным исполнителем "заказа" унии. Его послание к папе
Александру VI датировано 20-м августа 1500 г. B послании нет ничего
оригинального, оно просто списано с прежнего письма к папе 1476 г. митр. Мисаила
Пеструча: "Я верую и исповедую, что ты пастырь всех верных и глава вселенской
церкви и всех свв. отцов и патриархов. Пред тобой мы смиренно склоняем главы
наши со всей покорностью доброй воли, не по принуждению или по необходимости, но
по усердию веры и сердечной любви. Желаем от твоей святыни святейшего
благословения, потому что тебе переданы ключи царства небесного и власть вязать
и решить. Поэтому отныне мы молим твою святыню, будь милостив к нам, живущим
далеко в северных странах, там где области России, под обрядом и уставом
Восточной церкви, содержащим свв. семь вселенских соборов, a с ними и VIII
Флорентийский.
Мы веруем во Единого Бога Отца Вседержителя... И во Единого Господа Иисуса
Христа... по Никейскому символу. Веруем и в Духа Святого, исходящего от Бога
Отца, также (Similitеr) и от Сына единым дуновением...
? всем прочем мы не пишем твоей святыне, a поручаем устно рассказать нашему сыну
и брату и родственнику Ивану Сопеге, от которого и просим и выслушать все наши
просьбы. Мы уверены, повергаясь пред тобой на землю и целуя ноги твои, что ты
исполнишь желания сердца нашего и утешишь нас, пребывающих в скорби и не
отвергнешь прибегающего под твое покровительство."
На письмо это не последовало прямого ответа самому адресату, ибо интрига,
сравнительно долго тянувшаяся в секрете, к этому времени вдруг вскрылась.
Запылала война. Московские войска одерживали победу за победой. Личность
митрополита-заговорщика потеряла свой вес. Не отвечая ему, папа ведет переписку
с людьми ему подведомственными и подчиненными. Пишет вел. князю Александру и
епископу Войтеху. Письмо это характерно для сумбурности богословских суждений
тогдашней папской канцелярии об условиях унии. Письмо проявляет крайнюю
осторожность, очевидно, в виду остроты создавшегося военно-политического
положения. Униатская литература до сих пор проводит теорию, что обязательность
Флорентийской унии для всего Востока не требует ничего нового, кроме приложения
или возобновления все той же неотменной и существующей Флорентийской унии. Она
якобы и здесь, в юго-западной Руси, никогда не прекращалась. Данное письмо
разрушает эту историческую иллюзию. Папа хвалит ревность Войтеха, но просит быть
очень осторожным с этими русскими отступниками. "Мы получили осведомление, что
они ни в символе веры, ни при совершении церковных служб совсем не исповедуют
исхождения св. Духа и от Сына. Нам также доложено, что таинство Евхаристии они
совершают на квасном хлебе под формой незаконной и неподобающей. Для преложения
в кровь употребляют не вино, a другую жидкость (очевидно, разумеются
распространенные на севере России ягодные вина). Смешав оба вида Тела и Крови -
под обоими причащают даже младенцев. Мы слышали, что они несогласны с
Флорентийским собором касательно очистительного огня в Чистилище и молитв за
умерших. Мы узнали также будто поименованные народы дерзко отвергают, что
апостол Петр получил от Господа первенство над всей церковью и власть вязать и
решить, и что римский первосвященник есть преемник апостола Петра, викарий
Христа, глава церкви. Надобно, наконец, внимательно рассмотреть, как совершают
они таинства, под какой формой и материей, через каких священнослужителей? И не
отвращаются ли они от принимающих таинства по обряду римской церкви? Не удаляют
ли они их из своих церквей, не избегают ли общения с ними?" Такая придирчивость
и требовательность ясно свидетельствуют ? недоверии Ватикана к данному
униатскому предприятию и ? желании отсрочить унию целым рядом трудностей.
Трудности эти Ватиканское письмо заостряет даже неожиданным условием
иерархического перепоставления стучащегося в двери унии митр. Иосифа. Папа
пишет: "Сапега просил нас, чтобы мы рекомендовали Иосифа сыну нашему кн.
Литовскому Александру, как подлинного архиепископа - митрополита и примаса по
обряду греческому, и предоставили бы ему власть раздавать индульгенции и грекам
и латинянам, присутствующим при его богослужении. Мы охотно исполнили бы желание
Иосифа, если бы были убеждены, что он от искреннего сердца обращается к нашей
вере. Кроме того известно, что КПльский патриарх, под властью которого состоит
Киевский митрополит, вот уже 50 лет, проживает при римской церкви." Речь идет,
конечно, ? патриархе греко-униатском, Гротта-Ферратском. "И мы не знаем, как мог
Иосиф без его и моего согласия получить Киевскую митрополию? A потому не иначе
можем исполнить его просьбу, если только он, отвергнув поставление и посвящение
на упомянутую митрополию, полученное им из другого места, примет поставление от
нас и апостольского престола. Сапега нас просил, между прочим, чтобы крещенных
по обряду греческому не перекрещивать при соединении с римской церковью. Эту
просьбу мы постараемся исполнить, когда дадут нам сведения: по какой форме и
какими священнослужителями данные лица были крещены?" Таким образом, скандал
перекрещивания из-за обрядовых форм должен быть поставлен в виду и ватиканскому
богословию того времени, a не только греческой церкви XVIII столетия. Итог
условий унии формулирован с откровенной строгостью: "Когда мы удостоверимся, что
они хранят определения Флорентийского собора и ни в совершении таинств, ни в
членах веры не разнятся с римской церковью, тогда пусть знают - мы с любовью
примем их в лоно римской церкви." Абсолютизмом этого требования доказывается,
что Ватикан того момента не строил себе иллюзий ? существовании Флорентийской
унии в Литовской Руси. ? письме к великому князю папа пишет, что он получил от
него рекомендацию ? лице Иосифа и что посол князя Вителлий и другие свидетели
отзываются об Иосифе похвально. Но имея в виду, что "такого рода привод на
основе определений Флорентийского собора столь часто предпринимался и столько
раз прерывался, то, чтобы не поступить легкомысленно, мы хотели бы послать вам
нунция. Но твой посол (Сопега) упросил нас помедлить с нунцием, чтобы не
вооружить московского князя, и мы это отсрочиваем, пока не известишь нас ? более
удобном времени." Момент московских побед был, как мы уже подчеркнули, совсем
неблагоприятным для всего этого секретного дела. Практическое решение папы в
письме к вел. князю изложено так: "А теперь поручаем тебе передать Иосифу и
другим, кто с ним, что желание их обратиться к нашей церкви нам весьма приятно.
И мы молим Бога ? сохранении в них этого желания, пока не откроется возможность
исполнить его. 0 том же, чтобы утвердить Иосифа в его достоинстве, даровать ему
право раздачи индульгенций и разрешить построение русских каменных церквей,
благовременно будет подумать тогда, когда мы ясно уразумеем, каким образом он
поставлен. Теперь нет иного КПльского патриарха, кроме досточтимого брата нашего
Иоанна, епископа Портуэнского, кардинала св. Ангела. И мы не знаем, каким
образом нам и святейшему престолу признать поставление на митрополию,
совершенное еретиком Иоакимом, который возведен на Кпльскую кафедру
святотатственной рукой турецкого тирана"? ? приведенной тираде действительность
православной иерархии, как еретической, отрицается. A в дальнейшем, при условии
принятия всей полноты римского вероучения и даже каноники - вновь допускается.
Богословие не вполне ясное, колеблющееся. Вот заключение папского письма:
"Впрочем, если Иосиф согласен принять определение Флорентийского собора, и
признать и другие вселенские соборы и не разниться ни в чем от католической
веры, удерживая только греческую обрядность, дозволенную церковью на вселенских
соборах; если он обещает и будет содействовать, чтобы весь русский нaрод принял
Флорентийский собор и отрекся от своих заблуждений, осужденных вселенскими
соборами, тогда мы пр?стим Иосифу прежние его согрешения и утвердим его или
сами, или через КПльского патриарха Иоанна в митрополичьем достоинстве. Когда он
и другие с ним примут все члены - об исхождении Св. Духа и от Сына, ? первенстве
папы, ? чистилище, ? наградах и наказаниях по смерти - тогда мы дозволим и не
перекрещивать крещенных в третьем лице по обряду греческому, и совершать
Евхаристию на квасном хлебе и под обоими видами преподавать ее мирянам, а,
священникам греческим иметь своих жен. Все это передай Иосифу и обсуди с
Виленским епископом, a свои соображения сообщи нам, чтобы мы или прислали нунция
или поручили Виленскому епископу совершить полное присоединение Иосифа и других
с ним."
Война и последовавшая вскоре смерть митр. Иосифа Болгариновича сорвали эту
акцию. Но параллельно с ней протекала и акция давлений для обращения лично
великой княгини Елены в унию или полное латинство. ? письме 1501 г. к вел. кн.
Александру папа пишет: "по словам посла твоего, ты дал клятву своему тестю
никогда не принуждать Елену к римской вере, даже и в таком случае, если бы и она
сама того захотела. И ты уже 5 лет честно исполняешь обещание, сам не
принуждаешь жены. Но другие светские и духовные сколько ни убеждают ее - она
остается непреклонной. Мы хотим и обязуем тебя, чтобы ты несмотря на данные
обещания и клятвы, от которых тебя освобождаем, снова позаботился побудить свою
жену к принятию римской веры. Если же Елена опять не согласится, то мы поручаем
Виленскому епископу, чтобы он убеждал ее, a в случае нужды принуждал мерами
церковного исправления и другими законными средствами. A если и после этого
останется непреклонной, то отлучил бы ее от сожительства с тобой и совершенно
удалил от тебя." Так как епископ Войтех венчал Елену, то в этой области его
каноническая власть имеет свои основания. ? инструкции самому Войтеху и его
брату кардиналу Фридриху, архиепископу Краковскому, папа пишет, чтобы в
дополнение к отлучению "от стола и ложа," присоединить еще и конфискацию ее
имущества. Меры невероятно-крайние, неосуществимые: - и по моменту московских
побед и по невозможности для вел. кн. Александра прибегнуть к такой жестокости
по отношению к искренно любимой им своей жене. Александр просто остался глух к
этим ватиканским советам и должен был думать ? мире с Москвой, a не делал ей
безумных вызовов. Через несколько месяцев в том же 1501 г. умер митр. Иосиф
Болгаринович - живой носитель униатской интриги. Она оказалась несвоевременной
по политическим отношениям к Москве и приблизительно на полстолетия замерла.
Прямые атаки на православие оказались неудачными. Началась система
последовательного государственного давления, принесшая свой плод к концу XVI в.
при короле Сигизмунде III. Великая кн. Елена осталась непоколебленной. Пример ее
укреплял сознание широких слоев православного населения, был полезен и
колеблющемуся русскому епископату. Придворному церемониалу приходилось с этим
мириться и переживать неприятные для католиков сложности. Пора было вел. кн.
Александру принимать польскую корону. Церемония коронации в Кракове назначена
была на 1-е декабря 1501 г. Параллельно с тем как муж короновался в католическом
соборе, жена его Елена раздельно молилась в своем дворце, где происходила
греческая литургия. Летописец пишет, что Елена лишена была короны за свою
ядовитую приверженность к греческой религии: Неlепае vего, uxоris еjus diadеma
dеnеgatum еst, ео quоd mоrdiсus graесоrum rеligiоni adhaеrеrit.
Вся эта униатская затея, все давления на вел. кн. Елену ставили перед
владетельным русским классом в Литве революционный вопрос: не уйти ли из-под
короны латинской под корону православную, московскую? С наибольшей легкостью
такое решение вопроса представлялось для князей, имевших свои уделы-земли в
непосредственном соседстве с московскими землями. И вот, делая ставку на
растущую силу гегемонии Москвы, пограничные князья начинают перебегать к Ивану
III. Само собой понятно, что это были вопросы чисто государственные,
политические, вопросы выгоды и интересов. Но нельзя считать и положения веры и
церкви только одним прикрытием политики. Время было еще почти средневековое, и
вопросы религии и свободы совести имели большой вес и переживались остро.
Московский летописец повествует, что в начале 1500 г. кн. Семен Иванович
Бельский "прислал к великому князю Ивану Васильевичу бить челом, чтобы
пожаловать его и принять на службу с его вотчиной и сказывал, что на них в Литве
пришла великая нужда ? греческом законе. Посылал де вел. кн. Александр к своей
вел. кн. Елене ?тметника православные веры Иосифа, владыку Смоленского, да
бискупа своего Виленского и чернецов Бернардинов, чтобы приступила к римскому
закону, да и к князьям русским посылал и к виленским горожанам и ко всей Руси,
которые держат греческий закон, и нудят их приступить к закону римскому." Здесь,
под 1500 г. обобщаются события закулисной униатской интриги за целый ряд
предшествующих годов, когда действовал в этом направлении почти открыто Иосиф
Смоленский, не считаясь с митрополичьей властью еще живого митр. Макария.
Иван Васильевич Московский принял на московскую службу Бельского и немедленно
послал извещение Александру Литовскому, мотивируя свой поступок так: "В наших
договорных актах записано, чтобы нам состоящих на службе с их вотчинами не
принимать на обе стороны. Но когда всем православным в Литве пришла такая нужда
? греческом законе, которой раньше при твоем отце и предках не бывало, то мы,
ради той нужды, приняли Семена на службу с вотчиной. То бы тебе было ведомо и ты
бы в отчину нашего слуги не вступался и людям его обиды и силы не делал." По
примеру Бельского тогда же били челом Московскому государю и были им приняты
князья Семен Иванович Можайский и Василий Иванович Шемяка с богатыми волостями.
Первый - с Черниговом, Стародубом, Гомелем, Любичем. Другой - с Рыльском и
Новгородом-Северском. Перешли к Москве и князья Трубчевские, Мосальские,
Хотетовские и др. - все мотивируя "нуждой ? греческом законе."
Князь Литовский послал в Москву посольство с протестом: "Бельский тебе не умел
правды поведать. Он лихой человек и наш изменник. Мы его уже три года и в глаза
не видали. У нас, по милости Божией, в Литовском великом княжестве много князей
и панов греческого закона, получше того изменника. A никого и никогда силой и
нуждой ни предки наши, ни отец, ни мы к римскому закону не приводили и не
приводим. Так ты бы, брат наш, держал крестное целование, данное нам, a
Бельского и других наших изменников нам выдал." Иван III отвечал: "как же он не
нудит к римскому закону, когда к нашей дочери, да и к князьям и панам русским и
ко всей Руси посылает, чтобы приступили к римскому закону? A ныне учинил еще
новое насилие Руси, какого прежде при его отце и предках не бывало: сколько
повелел он поставить божниц римского закона в русских городах - Полоцке и
других! Да жен от мужей отнимают, детей от родителей и силой окрещивают в
римский закон. Так то ли он не нудит Руси к римскому закону?.. ??? Бельского же
ведомо дополнительно про то дело, что он, не желая быть отступником от
греческого закона и потерять свою голову, перешел служить к нам с своей
вотчиной. ? чем же тут его измена"?
Литва объявила войну. Готовых решающих сил военных y нее под рукой не было.
Московская армия 14 июля одержала блестящую победу. Взят был в плен сам
главнокомандующий - вел. гетман, русский князь Константин Иванович Острожский.
Война тянулась. ? следующем году начались переговоры ? мире. Cо стороны Ивана
IIІ выдвигались претензии за утеснение свободы совести кн. Елены. За 1501-1502
годы наступление Москвы и занятие Литовских городов продолжалось. Литва
обратилась к посредничеству папы Александра VI. ? марте 1503 г., наконец, мир
был достигнут. Назывался он перемирием на срок 6 лет. Послы кн. Литовского
привезли на московскую сторону и письма вел. кн. Елены, очутившейся в морально
сложном и тяжелом разрыве с Москвой и при семейной привязанности к короне
Литовской. Елена умоляла отца прекратить кровопролитие и не преувеличивать
тяготы ее личного религиозного положения. Она писала: "везде мне полная свобода
служить Господу Богу по обычаю и уставу св. греческой .церкви." "Государь мой
король, его мать, братья, паны и вся земля надеялись, что со мной из Москвы
пришло в Литву все доброе, вечный мир, кровная дружба, помощь на поганых. A
теперь видят все, что со мной все лихо к ним пришло: война, рать, взятие и
сожжение городов и волостей, пролитие христианской крови, плен, плач, вопль...
Вся вселенная не на кого другого, только на меня вопиет, что кровопролитие
сталось от моего в Литву прихода, будто я к тебе пишу, привожу тебя на войну...
Сжалься над своею дочерью. Возьми по-старому любовь и дружбу с братом и зятем
своим: тогда ты не только мне учинил бы веселие, но и церквам Божиим
благосостояние и святителям греческого закона мирное единение и всем людям
греческого и латинского закона радость и мне великое в греческой вере
утверждение."
Послы самого вел. кн. Александра докладывали в том же духе. Но русский по
происхождению и языку Иван Сопега признавался, что религиозная жизнь великой
княгини не лишена своих затруднений. Он говорил: "от мужа принуждения ей мало, a
много ей укоризн от Краковского архиепископа Фридриха (брата короля) и от
Виленского бискупа, и от панов литовских, которые говорят ей, будто она
некрещена и другие подобные речи. Они-то и возбуждали папу писать к Александру,
чтобы привел ее к покорности римской церкви." Сопега признавался, что пока жив
муж, беспокоиться не нужно, но что "когда мужа в животе не станет," то
архиепископ и папа наверное продолжат свое давление. Иван III, как победитель,
потребовал от мужа нового письменного ручательства ? свободе религиозной жизни
Елены и чтобы к этому акту приложили свои печати и Краковский и Виленский
бискупы. Сам Иван III в личном письме к Елене облегчал ее совесть и тревоги
мотивами сверхличными, государственными. "Нет, дочка, то дело сталося не тобой,
a неисправлением твоего мужа. Я чаял, что как ты к нему придешь, то тобою всей
Руси и греческому закону окропление будет. A он, как ты пришла к нему - начал
нудить тебя, да с тобой и всю Русь, к римскому закону." Дальше Иван III призывал
дочь стоять твердо в греческом законе и даже "пострадать за него до крови, но не
делать бесчестья своему роду." "Но если, дочка, поползнешься и приступишь к
римскому закону, своею ли волею или неволею, то от Бога погибнешь душой, от нас
в неблагословении будешь, a зятю своему мы того не спустим: y нас с ним будет
беспрестанная рать."
Эта защита оружием русскости и православия оправдалась на долгий сравнительно
срок. Навязывание унии отступило на задний план. К Москве навсегда перешло все
княжество Чернигово-северское, церковно составлявшее Чернигово-Брянскую епархию.
? рамках Московской митрополии она была временно упразднена и вновь
восстановлена лишь при патриархах. Победный для Москвы мир ободрил и поднял
самосознание православных в Литве. Они почувствовали себя под защитой. Тем
более, что во время войны православные князья и вельможи жертвенно защищали
Литовское государство и на русском фронте, и от крымских татар, и от молдавских
господарей. Великий князь Александр в такой атмосфере мог смело перейти к
политической дружбе с православным панством и отдалиться от фанатичного бискупа
Войтеха. Не нарушая формально основного литовского закона ? не дозволении
русским вновь строить каменные церкви, Александр начал в нужных местах дарить
земли великой княгине Елене, a та уже по своему панскому праву восстанавливала и
вновь строила православные церкви. Вел. кн. Александр испросил y нового
либерального папы Юлия II и формально освободить себя от миссионерских
обязательств по отношению к своей жене, наложенных на него папой Александром VI.
Но папе Юлию при этой уступке все-таки нужно было "сохранить свое лицо." ? своем
письме 1505 г. он разрешает вел. кн. Александру терпеть Елену, несмотря на ее
упорство, не принуждать к католической вере пока... не скончается ее дряхлый
отец и не представится другого случая. Все эти с точки зрения папы милостивые
уступки он делает под условием, что Елена "будет содержать декреты
Флорентийского собора, не будет презирать обрядов латинских и никого не станет
приводить к своей русской секте." Двусмысленная фразеология делает вид, что
Елена как бы является формально униаткой.
Иван III умер 28 октября 1505 г. Его сын и преемник Василий Иванович, родной
брат Елены, прислал с своей стороны литовскому князю напоминание, чтобы в силу
состоявшегося договора сестре его Елене не было никаких принуждений в деле веры.
И Александр остался в этом верен до своей смерти в следующем 1506 г.

Митрополит Иона II (1503-1507 гг.).
Результаты победы и укрепившегося через нее положения вел. кн. Елены выразились,
между прочим, и в том, что именно по ее предложению в преемники скончавшемуся
еще в 1501 г. митр. Иосифу I Болгариновичу был выдвинут самой Еленой кандидат
совершенно противоположного, не оппортунистски-униатского, a "москвофильского"
настроения. Он был духовником великой княгини. Говорили, что он был родом из
москвичей, прибывших в свите Елены. Смолоду был женат и имел детей, затем принял
сан и монашество. B начале 1502 г., по протекции вел. кн. Елены, был назначен
настоятелем Минского Вознесенского монастыря. Человек простого благочестия в
твердом православном духе. После почти 2-летнего перерыва по смерти
униатствовавшего Иосифа Болгариновича, избирается и поставляется на митрополию
именно Иона II - фигура, символизирующая временную победу над униатской интригой
и мир с Москвой. B последние годы своей жизни (+ в конце 1506 г.) вел. кн.
Александр еще более сблизился с православными, отдалил от себя советников из
римо-католиков и приблизил к себе православного кн. Мих. Ивановича Глинского.
С 1501 г. произошло объединение короны польской и литовской в лице единого
монарха. Таковым стал Александр с званием "короля польского и вел. кн.
литовского." По смерти его в 1506 г., его преемник, родной брат его, Сигизмунд I
продолжал объединять корону и носить тот же двойной титул. Сигизмунд, однако,
продолжал вместе с тем и мирную по отношению к православию политику покойного
брата. При его королевстве создалось самое спокойное время в жизни православной
западнорусской церкви. Контроль победоносной Москвы все еще поддерживал это
создавшееся положение. Почетному посольству, пришедшему в Москву с известием от
Сигизмунда ? ? вступлении его на королевско-княжеский трон, вел. кн. Василий
Иванович заявил: "молвите от нас брату и свату нашему Сигизмунду, чтобы и ныне
сестра наша Елена, a его сноха, ведала свой греческий закон во всем, a он бы ее
жаловал и берег и держал в чести, как пригоже, и к римскому закону ее не нудил
бы ничем." И нужно признать, что Сигизмунд продолжал не только соблюдать
привилегии Елены, но и расширять их, жалуя ей новые земли, в частности, замок
Бельск с двумя городами. A Елена чем могла содействовала миру с Москвой. И
твердо стояла на этом, несмотря на изменчивые политические настроения самой
русской аристократии. Так, например, в 1507-1508 г. тот же М. И. Глинский с
братьями и другими своими друзьями перешел от Литвы к Москве, a московское
войско вошло в его владения. Елена вместе с послами Сигизмунда в Москву
отправила совместно и свое собственное посольство, упрашивая московского брата -
быть с королем "в любви и в братстве и в приязни" и осуждая Глинского с
товарищами в измене. Княгиня-королева Елена дожила до 1513 г. в своем имении
Бреславле и погребена была в Виленском Пречистенском соборе.

* * *

Для характеристики внутреннего религиозного состояния православной народной
массы, независимой от протекающей над ней политико-униатской интриги, очень
показательно одно специально на эту тему написанное сочинение краковского
каноника Ивана Сакрана, как раз датированное 1500 г.: "Изъяснитель заблуждений
русского обряда." "Из всех народов, носящих христианское имя, но отделенных от
римской церкви, нет ни одного, который был бы так непоколебимым в защите своего
схизматического заблуждения как народ русский. По упорству в своей схизме
русские не верят никакой предлагаемой им истине, не принимают никакого
доказательства и на все возражают. Избегают ученых католиков и даже мужей своего
обряда (вероятно подразумеваются люди кружка Иосифа Болгариновича), - ненавидят
их учение, отвращаются от их наставлений. Признают только самих себя истинными
последователями апостолов и первоначальной церкви. A все анафемы против них из
Рима считают для себя вечным благословением." Упомянув далее об изгнании митр.
Исидора, Сакран ссылается на жгучие военные события текущего дня. "Всем
известен" - пишет он - "у всех перед глазами новый поступок русских, какой
совершали они в нынешнем 1500 г. по отношению к той же самой унии. Едва только
вел. кн. Литовский Александр возымел намерение и начал в своих обширных
владениях кроткими убеждениями обращать их - русских к единству с римской
церковью, как князья и вожди их с яростью поспешили предаться московскому
великому князю, защитнику их схизмы. A этот последний, считая намерения
Александра обидой для себя, рад был случаю напасть на литовские области и
произвел в них страшные опустошения. Русские до того ненавидят веру латинян, что
желали бы не только всячески вредить ей, н ? даже искоренить ее во всем мире." ?
дальнейшем длинном списке фактических разностей религиозного быта русских и
латинян автор свидетельствует ? некоторых чертах, характерных для национальной
русской религиозности, об ее напряженности и тотальности, которая породила и
нашу драму старообрядчества. Например, "русские говорят, что христиане совершают
смертный грех, когда бреют себе бороды и едят удавленину или едят мясо в
последнее воскресенье перед постом." "Говорят, что священники их впадают в грех,
когда убивают воробья или другую птицу, за это они подлежат епитимии."
"Отвращаются от католических икон и бесчестят их, a иконы своего писания
почитают, когда они помещены или написаны в их синагогах (!)." "Презирают и
поносят католические церкви, не признавая их священными. И не оказывают никакого
почтения даже к святейшему таинству, в них совершаемому, говоря, что оно не
может совершаться на опресноках."

Митрополит Иосиф II Солтан (1507-1522 гг.).
Избранный на митрополию в 1507 г. из епископов Смоленских, он был поставлен на
митрополию по благословению КПльского патриарха в 1509 г. Иосиф II Солтан был
русским аристократом, сородичем родовитых панов и богатым человеком. Это дало
ему чувство независимости в его церковной карьере. ? 1502 г., при осаде
Смоленска московскими войсками, Иосиф, как местный епископ, оказал
патриотическую услугу королю Александру, который затем наградил его новыми
земельными владениями и, естественно, выдвинул его на пост митрополита. Иосиф
Солтан использовал свое положение и создавшуюся после московской победы
атмосферу в пользу свободного существования в Литве православия и решил
торжественно обновить и вновь подтвердить все начала свободного соборного
православного церковного устройства и самоуправления. Он решил реализовать
осязательно, демонстративно соборную форму православного церковного управления.
Как и в Московской церкви, и здесь в Литве соборы практиковались в весьма
скромной и почти бюрократической форме, как соборы, оформляющие
правительственное предъизбрание на кафедры митрополитов и епископов. Иосиф
захотел эту узкую соборность расширить и оживить. Примером ему служил большой
Владимирский собор 1274 г., собранный митр. Киевским Кириллом III для
упорядочения русской церкви после татарского разгрома. Иосиф Солтан, как только
получил патриаршее утверждение, немедленно собрал в том же 1509 г. в Вильне
собор всех своих епископов в самый день Рождества Христова 1509 г. Предметом
собора было суждение "о церковных вещах и об исправлении дел духовных," т.е. ?
матерьяльных интересах церкви и об ее духовных (канонических, литургических,
дисциплинарных, моральных) недостатках. Насколько внимание Иосифа было приковано
образцом собора Владимирского, видно из того, что из предисловия последнего
выписано было секретарями собора буквально множество строк, рисовавших разорение
русской церкви татарами и возникшую отсюда каноническую и бытовую разруху. На
этом соборе Иосиф продержал собравшихся до конца января 1510 г. Епископов вместе
с митрополитом было собрано 8 чел., архимандритов 7, игуменов 6, протопопов 7 и
некоторое количество священников. Всех постановлений в протокол было внесено 15
номеров. Вот как можно обобщить их содержание.

I. О подборе кандидатов на духовные должности. Тут проведена тенденция
канонического контроля епископской власти над кандидатами и возможное
освобождение их от кабалы и матерьяльной зависимости от глубоко укоренившегося
права светского патроната. "Некоторые в нашем законе, презирая отеческое
предание и заповеди, и ради мирской славы и властительства, покупают себе, еще
при жизни епископов, их кафедры, без избрания от князей и панов нашего
греческого закона." Тоже указано и по отношению к настоятельским местам в
монастырях и к священническим в приходских церквах. Следует огульное запрещение
"подкупаться под живыми епископами, игуменами и священниками," чтобы дать
епископам свободу поставления только достойных кандидатов.
II. Внутренние дисциплинарные правила коснулись всей иерархии сверху донизу.
Прежде всего самих епископов, привыкших к барскому абсолютизму, нужно было
понудить и приучить к обязательству признавать соборы и являться на них.
Епископам поставлен упрек, что они отговариваются от соборности множеством своих
административных забот чисто мирского хозяйственного характера. Mонахам
запрещено выезжать и уходить из монастырей без официальных отпусков настоятелей,
a иеромонахам при этом запрещено и священнодействовать вне своих монастырей без
специального благословения епископов. Священникам, запрещенным в одной епархии,
запрещено без особых отпускных листов получать места и священнодействовать в
других епархиях. По примеру греческой церкви еще с ХIII столетия, a русской
церкви с XIV, введено было суровое правило, чтобы всех овдовевших иереев и
диаконов немедленно убирать с приходов и поселять в монастырях. "Попам и
диаконам, не имеющим своих жен, запрещается священствовать во всем пределе
митрополии Киевской и Галицкой и всея Руси, как и ныне вселенская великая
КПльская церковь держит, последуя правилам соборным, отеческим и законам
царским. A если бы митрополит или кто-нибудь из епископов захотел нарушить это
соборное определение и дозволил вдовым священникам священнодействовать, таковый
сам да будет лишен своего сана, епископ - митрополитом, a митрополит - собором
всех епископов его области. Если же какие-нибудь миряне явятся непокорными этому
правилу, они соборно да будут отлучены всеми епископами и, если не покаются,
будут преданы проклятию." Правило это жестокое и для греческого быта на Востоке
перестало практиковаться с наступлением турецкого ига. B русской церкви оно
продержалось до великого Московского собора 1667 г. И в Литовской и Московской
Руси применение его диктовалось страшным пороком неумеренного русского пьянства,
порождавшего в деревенском быту "зазорное житие" духовенства.
Не лишено характерности попутное запрещение мирянам, под угрозой церковного
отлучения, держать y себя на дому Кормчую Книгу. Очевидно, патронатское право
мирян, разросшееся до больших злоупотреблений, в некоторых случаях казуистически
ссылалось на разные комментарии к канонам и ослабляло тем власть епископского
усмотрения. Епископату было обидно такое вторжение в каноническую область
мирских сутяг. Они завидовали клерикальной свободе в этом отношении латинского
духовенства, и Иосиф Солтан не постеснялся ввести столь клерикальное и
несоответствующее духу восточной церкви правило и в этом поддержан был
епископской братией.
III. Ряд постановлений ограждает церковь от злоупотреблений светского патроната.
Напр., чтобы впредь князья и паны не отнимали церковных земельных участков без
сношений с епархиальными властями. ? том же порядке не отчуждали бы и всякого
другого церковного имущества. Так как патроны по своим расчетам или небрежности
надолго оставляли свои церкви без священников, то епископам вменено в
обязанность в таких случаях по своему усмотрению замещать пустующие места.
Таким образом, митр. Иосиф II стремился усилить власть митрополита над
епископами, епископов над духовенством и власть духовенства над мирянами.
Очевидно, примером ему служили порядки римско-католической администрации.
Поскольку эта реформа удалась, хотя она и не была порочной по существу, в
конечном счете, она обернулась здесь, на западной почве, не на пользу
православия. Впитавший в себя клерикальную заразу здешний епископат с
сравнительной легкостью изменил православию для унии в силу своего
автократического самосознания и ложного права - распоряжаться судьбой веры и без
народа.
IV. Заключительное постановление собора старалось забронировать силу всех
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая