Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


сообщает, что он "учился философии у славного И. Ласкариса в Паризии." Ни в
Париже, ни даже ближе, в Риме, Михаил Триволис никогда не был и не учился. Но
весь период тотального ослепления болотными огнями гуманистического вольномыслия
он пробыл в качестве придворного соработника у знаменитого Пико де Мирандола в
замке-дворце последнего. Михаил здесь был и учителем греческого языка, и
переводчиком, и переписчиком классиков и о. о. церкви и был любим всей семьей
Пико. ? атмосфере просвещенной передовой семьи этого сеньора-гуманиста Максим
изжил период своего юного вольномыслия и перестроился на лад просвещенного
католика. Семья Пико беспощадно бичевала распущенные и вольномысленные нравы
тогдашнего Ватикана, в частности, папы Александра VI Борджиа, и восхищалась его
пророческим обличителем Джироламо Савонаролой, голос которого из Флоренции
раздавался по всему церковному миру.
Мученическая кончина Савонаролы потрясла и духовно выросшего и преодолевшего
полосу юного свободомыслия М. Триволиса. Сам Пико от наступления войск
французского короля Франциска I должен был удалиться на север, в Баварию, а
Михаил Триволис вдохновенно устремился во Флоренцию в место подвига Савонаролы,
в монастырь св. Марка. Но душа Савонаролы уже отлетела от монастыря. Ватикан
подчинил его строгой цензуре. И М. Триволис, принявший постриг, не пробыв и года
не в родной ему атмосфере, таинственно убежал на греческую родину, на Афон.
Биографы не имеют никаких документальных данных для объяснения этого кризиса в
биографии Михаила-Максима. Но и без внешних данных все понятно: глубокую,
даровитую душу грека не суждено было перековать на чужой лад даже всеми
культурными чарами чужого "парадиза." Она затосковала и честно покорилась зову
праотеческого Востока. Новому исследователю Е. Денисову не удалось найти
что-либо документальное для объяснения внезапного бегства Максима из латинского
монастыря св. Марка на Афон. Но очень вероятно, что то был отеческий зов экс
патриарха Нифонта. Максим на Афоне пристал к экс патриарху, как его верный
последователь. Когда пылкий Нифонт в ссоре с Ватопедом временно выселился из
него, Максим даже сопровождал Нифонта до скорой его смерти и написал для
прославления Нифонта две стихотворных эпитафии.
К Максиму, как к человеку необычайно широкого и соблазнительного западного
опыта, домоседливое афонское братство не могло не относиться с опаской. Но,
когда просимый русским посольством инок Савва ехать в Москву не согласился,
афонский протат решил, что Максим, уже испытанный здесь в течение десятилетия
(1505-1515 гг.), не посрамит Афона в Москве и возложил подвиг этой миссии на
него.
Протат, горячо рекомендуя русскому правительству ученость и таланты Максима, его
многоязычие, прибавляет: "надеемся же, яко и русскому языку вборзе навыкнет." ?
помощь Максиму посылались, в качестве писцов, еще два монаха, из коих один
болгарин, как владеющий церковно-славянским языком, предполагался уже от начала
путешествия как бы домашним учителем для Максима для языка славяно-русского. Это
было целесообразно для языковой подготовки Максима. Путешествие до Москвы, по
разным обстоятельствам, длилось несколько больше двух лет. ? 1516 году путники
долго жили в Константинополе. Отсюда их перевезли в Крым, в Перекоп, в составе
турецкого посольства к крымскому хану. Оттуда, с подобными же сложностями, лишь
в марте 1518 г. доставили в Москву. Вел. князь и митрополит приняли ученых мужей
с большой честью. Помещены они были в придворном Чудовом монастыре. А стол им,
привилегированный, великий князь положил от своей кухни. Для перевода и
переписки к афонитам прикомандированы были два посольских толмача: известный
Димитрий Герасимов, знавший латынь и немецкий языки, и инок Власий. Для
переписки прикомандированы два каллиграфа: Михаил Яковлевич Медоварцев
(новгородец) и монах от Троице-Сергия Силуан. Последний стал преданным учеником
Максима, разделившим с ним впоследствии горькую судьбу ссыльного. B записи
самого Силуана на одном списке совместно переведенных бесед И. Златоуста на
евангелие от Матфея значится: "Ведомо же и ? сем буди, яко сей инок Селиван
(родом старорусец) не бе от пострижения ученик Максима, но учения ради вдася ему
в послушание, еже навыкнути ему художества сего от него - преводити книги с
эллино-греческого диалекта на русский, еще же и повелением благочестивого
самодержца русския земли принужден бысть учитися." Задача была выполнена. И для
Максима создалась система взаимообучения славянскому и русскому языкам. Работали
упорно и срочно. Огромная книга "Толковая Псалтырь" переведена была за год и
пять месяцев. Одновременно выполнялось и другое задание; перевод, специально для
митр. Варлаама, Толкования на первую часть книги Деяний. Если, по замыслу
Москвы, Толковая Псалтырь должна была вооружить русское православие против с
толку сбивающей экзегетики жидовствующих, то заданием митр. Варлаама -
нестяжателя, было: - вооружиться авторитетным пониманием яркого эпизода в
истории апостольской церкви общения имуществ, т.е. опыта радикального отказа от
личной собственности.
Поглощенные денно-нощной работой ученые афониты не имели возможности втянуться в
чужую для них окружающую жизнь. И, по окончании заданной работы, как школьники
перед вакациями, стали усердно просить отпустить их домой под южное солнышко.
Москва с готовностью отпустила двух афонских помощников Максима, но так сказать
"вцепилась" в него самого. Учено-переводческих нужд у Москвы накопилось
достаточно. Встал к концу XV века большой вопрос ? приведении к единству текстов
богослужебных книг и уставных подробностей двух вариантов Типикона Студийского и
Иерусалимского. Появившиеся около московского трона греки, в связи с женитьбой
великого князя на греческой царевне, обратили внимание на некоторую уставную
богослужебную пестроту. Узнав ? местных богословских тревогах, проистекавших от
изживаемых ересей стригольников и жидовствующих, греки делали произвольные, но
обидные предположения ? каких-то непорядках и путаницах в текстах богослужебных
книг, не без наивности утверждая, что у греков этого нет и что надо исправлять
все по греческому образцу. Как ни приводило это Ивана III, по словам
Герберштейна, в "великий гнев," но приходилось для успокоения всех и вся
допускать факт и искажений в славянском тексте, и погрешностей самого перевода.
Вставал вопрос ? генеральной правке всего цикла богослужебных книг по греческому
оригиналу. Максим, уже достаточно одолевая церковно-славянский язык, усердно
просмотрел, прокорректировал текст Триоди Цветной, Часослова, Евангелия,
Апостола и подтвердил, что всяких описок, неточностей и богословских
погрешностей достаточное количество, и что генеральная правка рукописных книг
дело огромное, постоянное и в этом смысле бесконечное. Этим практическим выводом
Максим только подтверждал нужность своего пребывания в Москве, своего, так
сказать, русского плена.
Чем больше Максим овладевал живым русским языком, тем более интеллектуальная
Москва впивалась в него, анкетируя его по множеству вопросов. Целый лес таких
вопросов вставал в Москве, ибо она, еще не вполне то сознавая, стихийно
превращалась в некий собирательный центр большого государственного организма.
Великодержавность нельзя выдумать и создать искусственно. Она сначала
зарождается стихийно, подсознательно. Лишь позднее уже преследуется, как
осознанная задача. Москва чувствовала потребность знать: чем идейно волнуется
христианский мир? А личность Максима, видевшего этот закордонный мир и имеющего
? нем основанное на опыте суждение, буквально интриговала интеллигентных
москвичей. Он стал своего рода оракулом, волей-неволей русским публицистом по
широкому кругу вопросов. Умы были возбуждены и с благодарностью впитывали все
разъяснения Максима.
Еще с 1491 г. при княжеском дворе появился лейб-медик, немец из Любека, по тому
времени довольно серьезный ученый, прозывавшийся в Москве Николаем Немчином.
Наблюдая у русских остро-греческое оттолкновение от римлян, как от еретиков, он
считал своим долгом проповедовать, что римская церковь сохранила от древности
учение апостолов неизменным и что она тоже православна. Придворные бояре с
византийскими симпатиями с тревогой засыпали Максима Грека вопросами этого рода
и требовали от него инструкций и письменных разъяснений. Максим заботливо
написал пространный трактат по вопросу об исхождении Св. Духа. Николай Немчин
писал Максиму свои возражения и недоумения, а Максим еще более вдохновлялся
полемикой и расширял ее. Он вновь написал ? Filiоquе, ? посте в субботу, ?
целибате иерархии и об опресноках, убеждая самого Немчина смириться и
присоединиться к православию. После скоропостижной смерти врача-немца, Максим,
может быть, чувствуя его влияние на неопытную в смысле научном мысль москвичей,
счел нужным написать еще трактат, своего рода pоst-sсriptum, что соединение
церквей желательно, но только под строжайшим условием отказа латинян от
Filiоquе, от опресноков, от учения ? чистилище.
Целый ряд откликов должен был дать Максим на модные в то время вопросы
астрологии. Астрологические бредни также были заразительны в те века для
религиозно невоспитанных голов, как в наше время бредни теософии. Николай Немчин
сам был автором нескольких книжек астрологического характера и с гордостью на
титульных листах их подписывался, как prоfеssоrе di mеdiсinа е di аstrоlоgiа. Н.
Немчин убежденно преподавал свою астрологическую "науку" разным любопытствующим
москвичам. Максим по просьбе ревнителей откликался на эти соблазны своими
полемическими и апологетическими письмами. Так известны его: 1) письмо к одному
князю; 2) к боярину Ф. И. Карпову; 3) к некоему Далматову, - это были все
увлеченные Николаем Немчином. Сверх этого Максим написал два циркулярных,
публичных трактата по вопросу об астрологии. Он убежденно квалифицировал
астрологию, как науку нечестивую, ибо принципиально подрывающую догматы ?
свободном Божием Промысле в мире, и ? свободной, ответственной за все грехи,
воле человеческой, "Если наш разум и воля," рассуждает Максим, "находятся во
власти зодиаков, которые влекут нас к добру и злу, то тщетна апостольская
проповедь, тщетна наша вера, прочь закон, отбросим евангелие, прекратим молитвы,
все это излишне и бесполезно. Мы живем под непреоборимой властью деспотических
владык. Они силой влекут нас ко злу: Афродита (планета) - в блуд, Марс - в
убийство и разбой, Меркурий - в кражи. Пусть никто не заботится ? добродетели и
не убегает от зла, но узнав свой жребий, пусть ему покорится. Пусть не боится
страшных допросов Праведного Судии, потому что имеет удовлетворительный ответ. А
именно: он укажет на насилие своего злого владыки, которым он против воли
увлекаем был ко злу. Пусть и тот, кто воссиял в добродетелях, не ждет себе
воздаяния от Праведного Судии, ибо его добродетели не от его доброй воли, а от
того случайного обстоятельства, что он по жребию достался доброму владыке, по
воле которого он и шел по пути добра, как некое подъяремное животное." Через
Николая Немчина в 1521 г. получен был в Москве астрологический Альманах с
предсказанием, что в 1524 г. мир пострадает от нового потопа. И вот по
формулировке Н. Немчина: "будет странам, и царствам, и областям, и градом, и
обычаем, и достоинствам вселенныя, и скотом, и белугам морским, - вкупе всем
землеродным - несомненное изменение и переменение." Только Максим в Москве с
полной смелостью и просвещенным сознанием мог написать отрезвляющее возражение.
Максим заявил, что верить в новый всемирный потоп есть элементарное невежество и
нечестие. Ведь Господь дал Ною ясное обещание, что потопа больше не будет.
Не мог замедлить Максим со своим откликом на запылавший в Москве вопрос ?
монастырских стяжаниях. Инок Вассиан, конечно, торопил его. Свой трактат на эту
злободневную тему Максим намеренно, для живости и конкретности аргументации,
написал в форме диалога, озаглавив: "Стяжанее об известном (т.е. строгом,
настоящем, подлинном) иноческом жительстве. Лица же стязующихся Филоктимон да
Актимон, сиречь любостяжательный да нестяжательный." Максим уже понимал, что он
влезает в костер пылающих страстей. ? одном попутном письме к русским монахам он
признается, что лишь "повинуясь Божественным поучением, повелевающим пред цари
глаголати и не стыдится, дерзостне пишу и по ревности Божией восстаю на
обличение неких братий моих безчинствуюших и супротив нашим обетом, яже к Богу,
жительствующих и мыслящих." Вот пример остроты и хлесткости Максимовой
публицистики. ? заключение спора любостяжательный говорит нестяжательному:
"прекрати свое длинное суесловие. Мы не заслуживаем никакого осуждения за то,
что приобретаем имения и владеем землями и селами. Ни у кого из нас нет ничего
своего. И никому из нас не позволено ничего взять себе, но все принадлежит
монастырю. Поэтому мы справедливо называемся нестяжательными, ибо никто из нас
не имеет ничего собственного, но все у нас - общее всем." На это настоящий
нестяжатель отвечает любостяжательному: "говоришь ты мне нечто смешное. Это
нисколько не отличается от того, как если бы многие жили с одной блудницей и, в
случае укоризны за это, каждый стал бы говорить: я вовсе не грешу, ибо она есть
одинаково общее достояние всех. Или если бы кто вышел на разбой в шайке и
произвел вместе с другими грабеж, а потом схваченный и под пыткой стал бы
говорить: я совсем невиновен, я ничего не взял, все награбленное осталось у
других." Все свое сочувствие Максим отдает нестяжателю и влагает в его уста
такое заключение: "Много лучше и спасительнее нищенствующим за Христа обходить
грады и страны. И, аще негде случится поношенным и обесчещенным быти, се со
благодарением терпети, заповедь Спасову соблюдающим и уставы иноческого жития,
нежели обливаться серебром и златом и огражденным быти землями и селы кроме
заповеди Господни."
Как же сам Максим разрешал этот, как казалось русским, почти неразрешимый
вопрос? Он отрицал русскую привычку мысли ? самообеспечивании и духовенства, и
монашества. Если то и другое мирянам нужно, то миряне и должны позаботиться об
обеспечении. А духовенство и монахи должны развивать свою волю и ревность ?
спасении душ верующих. Максим тут был несомненно под впечатлением положительной
стороны латинского монашеского пастырства. И он прямо ставит устроение и подвиг
западного монашества, как высокий и пристыжающий пример слабому русскому
иночеству. Специально этому вопросу посвящена Максимова "Повесть страшна и
достопамятна и ? совершенном иноческом жительстве." Максим с убеждением здесь
пересказывает чудесные обстоятельства основания Картезианского ордена,
предписывающего его собратиям строгую нестяжательность. И не только этот орден,
а и другие ордена с разными вариантами все же единственным средством своего
содержания полагают доброхотную милостыню от мирян. Собирается она самими
братьями по городам и селениям и лишь в меньшей степени доставляется в монастыри
усердствующими мирянами. И это усердие - немалое. Чем же оно поддерживается?
Уважением к монашескому деланию. Сама монашеская работа вызывает это уважение.
Монахи западные "исполнены всякия философии и разума богодухновенных писаний," в
изучение которых монахи погружаются и денно и нощно. Рядом с этим монахи главной
своей добродетелью полагают любовь к ближним. Они осуществляют ее тем, что
непрестанно заняты христианским наставлением и обучением мирян. Именно по этой
причине они глубоко уважаются и чтутся народом. ? таком постоянном учительстве
народном, монахи "аки чадолюбивии отцы пекущеся безпрестани ? спасении многих,
честни бывают всем вкупе и любими, его же ради со всяким благодарением и добрым
изволением прилагают им вседневную пищу и прочая, елико к житию потребна суть."
? пример великой учительской ревности Максим подробно рассказывает ?
Савонаролле. По вопросу ? монастырском вотчинном владении и нормальном
нестяжательском устройстве монашества Максим обстоятельно говорит еще в двух
своих трактатах: 1) "Слово ? покаянии к некиим честным инокиням и ? нелицемернем
и известном (???????) иноческом жительстве," и 2) "Слово воспоминательно об
исправлении иноческого жития к неким честным старцем."
Московская атмосфера волей-неволей вызывала Максима на высказывания по всякого
рода щекотливым вопросам. И Максим, с его пророческой искренностью, не мог не
отвечать на них без всякого лукавства, честно, напрямик, чем и собирал "угли на
свою голову." ? обществе касались вопроса об уходе русской церкви из-под власти
Константинополя и фактическом начале русской автокефалии. Не зная конкретных
деталей прошлого, Максим рассуждал формально, что нет оснований для русских не
возносить имени патриарха вселенского и не получать его именем поставления
митрополитов в Москве. Многие из русского общества думали даже, что
действительно была какая-то благословенная грамота от Константинополя на
поставление русских митрополитов окончательно в Москве. Когда позднее, на соборе
1551 года, Максиму предъявляли это обвинение в его укоризнах русским за
неблагословение от Константинополя, он отвечал: "Я дознавался и мне сказали, что
патр. Константинопольский дал благословенную грамоту. И я много раз добивался
увидать эту грамоту, но до сих пор ее не видал." Сохранилось даже специальное
сочинение Максима по этому вопросу. Из него видно, что москвичи составили себе
теорию, сближая свою независимость от папы Римского с таковой же независимостью
"и от Цареградского патриарха, аки во области безбожных турок поганого царя..."
Русские видели в государственной султанской инвеституре патриарха унизительность
и невозможность косвенно принять это, как раз в ту пору, когда они сами на
Москве с победным шумом разорвали ханскую грамоту и с ней прогнали последнюю
тень зависимости от полумесяца. Максим на это возражал небольшим трактатом:
"Сказание ? том, что не оскверняются святая николи же, аще и многа лета
обладаеми суть от поганых." Если святые места Палестины и Гроб Господень не
теряют в глазах русских своей святости только от того, что политически ими
обладают мусульмане, то почему же и от той же причины терял бы свою каноническую
власть и патриарх Цареградский? "А рукоположения КП вселенского патриарха,
который и до сих пор, Божиею благодатию пребывает во всяком православии и
благозаконии, по какой причине отметаешься, ? пречудный?"
Сравнительно краткое время, меньше 4-х лет (1518-1521 гг.) удалось просвещенному
греческому гостю в Москве его проповедническое служение слова. Как и в Византии
"зеленые" сменяли "голубых" и - наоборот, так и у нас нестяжательство,
покровительствуемое м. Варлаамом, сменилось осифлянством, возглавившим русскую
церковь в лице митр. Даниила. Жизнь Максима превратилась в житие, в трагедию.
Митр. Даниил, при вступлении своем во власть, застал на Москве общественное
мнение, представляемое высшими кругами - самим в. князем, боярами и среди них
иноком Вассианом Патрикеевым, и объединившееся теперь около Максима Грека, ибо
нравственный авторитет его был несравнимо выше Вассиана. Вассиан открыто
агитировал против самой кандидатуры Даниила в митрополиты. Агитация Вассиана
находила общественную поддержку в критике угоднического поведения митрополита. И
Максима, в обществе Вассиана, вероятно, вызывали на критику поведения
митрополита. Но уже вполне в невыгодную сделку вовлек Вассиан Максима в
болезненном вопросе незаконного развода и брака вел. князя, принятых на свою
совесть митр. Даниилом. Сам Вассиан осуждал, как бы по родственному праву, но в
устах Максима это легко подводилось под криминал lиzе Mаgеstй. Не так скоро м.
Даниил добрался до личности Вассиана, как легко и скоро до Максима. Не без
провокационного умысла м. Даниил возложил на Максима послушание перевести
Историю Церкви Блаж. Феодорита. Максима это начинание не вдохновляло. Ему
казалось, что для русских читателей эта Феодоритова работа могла быть сбивающей
с толку по множеству включенных в нее еретических текстов - Ария, Македония и
др. Максим не проявил торопливого усердия в переводе, а его критическое
брюзжание было, конечно, доведено до сведения митрополита. Дан был заказ
"сверху" собрать обвинительный материал, не стесняясь искажением и клеветой, со
включением и фатального "оскорбления величества." Быстро скомпонован был
обвинительный материал, и вел. князь Василий Иванович дал разрешение на арест и
процесс против Максима. Деспотичного вел. князя взорвало, что Максим по его
положению широко принимал у себя разного рода недовольных людей и с ними, как
гласило обвинение, "называл вел. князя гонителем и мучителем, нечестивым, как и
прежние гонители и мучители нечестивые были." Собрали доносы, подговаривали к
клеветам, наращивали количество обвинительных пунктов для усиления впечатления.
Первое судбище над Максимом проведено было в 1525 г. Сохранились не точные
протоколы процесса, а частные записи, довольно тенденциозные, так что нельзя
ручаться за точность самозащитительных ответов Максима. Страстно возненавидевший
Максима митр. Даниил начал судбище с раздраженного упрека Максиму за саботаж
личного интереса и заказа митрополита: "достигоша тебе, окаянне, греси твои, ?
нем же отреклся превести ми священную книгу блаж. Феодорита."
Для внешнего впечатления начали с самого страшного обвинения, ни более ни менее
как в "ересях." Максим непосредственно по приезде, еще не преуспев в русском
языке, был посажен за исправление Цветной Триоди. Естественно, что тут могло
быть найдено достаточное количество просто грамматических неточностей в
славянском переводе. И, например, при разнице оттенков в формах прошедшего
времени, Максим еще не имел чутья передать по-русски форму греческого аориста. ?
службе на Вознесение читалось ? Христе: взыде на небеса и седе - ????????
(аорист) одесную Отца. Или: " седяй ??????? (причастие аориста) одесную Отца."
Переведено правильно. По грамматической форме это аористное причастие звучит для
русского слуха, как причастие настоящего времени. Равно, как если бы было
написано причастие настоящего времени: ???????. Но и греческое аористное
причастие ???????, т.е. севший, стало быть и теперь еще сидящий, равно по смыслу
(а не по букве) настоящему времени. Максим не ухватил еще этой тонкости живого
русского языка, но думал отвлеченно, что в формах церковно-славянского языка,
скопированных с греческого, должна быть выдержана грамматическая адекватность
греческому глаголу. Форму ???????? = "седе," он тоже продиктовал исправить на:
"седел есть," думая, что это для славянского уха будет звучать как sеssus еst
(т.е. "засел и сидит"). А ??????? продиктовал исправить из "седяй" на "седев,"
думая, что это будет звучать как "воссевший" (т.е. значит и теперь сидящий).
Получилась у Максима нелепица: Христос как бы только "сидел" в прошлом и не
сидит в настоящем; Он только был "сидевшим." Словом, пред всеми искренними
объяснениями Максима уши были заткнуты. Обвинение записано так: "Максим инок
Святогорец говорил и учил многих и писал ? Христе, яко седение Христово одесную
Отца мимошедшее и минувшее."
Ради безоговорочного осуждения Максима, ему "пришили" ряд страшных политических
обвинений. Максим, как нерусский подданный, свободно общался с приезжавшими из
туретчины и Крыма торговыми и посольскими людьми. Греки были уже потоплены в
волнах ислама и туретчины. Окраины Московской Руси, освободившейся в центре от
того же мусульманского потопа, были все же под напором той же азиатчины. Если
москвичи и были полны предчувствий и надежд на окончательный разгон этих туч,
затемнявших солнце христианства, то разочарованные греки искренно думали, что
надежд мало и что вот-вот и Московское государство будет затоплено. Перманентное
военное борение с Казанским, а отчасти и Крымским, ханствами для греческого
глаза подтверждало пессимизм греков. Шпионские уши подслушали разговоры Максима
с архимандритом Новоспасским Саввой, родом тоже греком: "ратует князь великий
Казань, да николи ему будет (т.е. никогда это ему не удастся), и сором -
турскому, ему не терпети (т.е. такого срама султан не стерпит)." Униженные и
напуганные греки искренно рассуждали, что "сильнее кошки зверя нет." К этим
шпионским доносам судьи прибавили уже грубейшую добавку, что Максим и Савва
"посылали донесение турецким пашам и султану, поднимая его на государя."
Общался, естественно, Максим и с султанским посланником греком Искандером,
именовавшимся князем Манкупским. Он несколько раз приезжал в Москву за покупкой
мехов для султанши. Он болтливо похвалялся, что султан разобьет Москву, ибо
султану ненавистны Московские князья, как отныне родственники бывших
византийских императоров. Кажущаяся вероятность нашествий на Москву
мусульманских владык для греков подтверждалась живым, наглядным, сегодняшним
опытом. Не дальше, как четыре года тому назад, в 1521 г., Крымский хан Махмед
Гирей сделал набег на Москву, настолько серьезный, что великий князь
эвакуировался в Волоколамск и оттуда уже вел переговоры с ханом и откупился
только серьезной данью. На фоне таких событий не исключена возможность
пессимистических разговоров Максима в том смысле, что в данном случае Москву
спасло от Крыма только запрещение турецкого султана. Опять рассуждение
подавленного грека неодолимостью турецкой мощи.
? добавку к этим политическим обвинениям выдвинуто и своего рода уголовное. "Да
ты же, Максим, пишется в обвинении, волшебными хитростями эллинскими писал еси
водками (т.е. тайными испаряющимися чернилами) на дланях своих и распростирал
длани свои против великого князя, также и против иных многих, волхвуя."
Естественным казалось бы ожидать со стороны м. Даниила атаки на Максима за
полемику против стяжательства. Но временное молчание м. Даниила по этому пункту
объясняется тем, что до 1525 г. великий князь еще берег инока Вассиана и не
выдавал его на растерзание м. Даниилу.
Приговор собора был жестокий. Максим был признан и еретиком, и политическим
преступником. Он отлучен был от церкви, т.е. лишен св. Таин и христианского
погребения. Как политический преступник, осужден на пожизненное тюремное
заключение. Стремясь соблюсти строгость тюремного содержания Максима, м. Даниил
направил его в свой Волоколамский монастырь, в тамошнюю мрачную настоящую тюрьму
с голодом, холодом, тьмой и грязью. Как писал сам Максим позднее: "мразы и дымы
и глады уморен бых." Его коллегу Савву заключили тоже неподалеку в Волоколамском
же Возьмицком монастыре. B Волоколамском темничном заключении Максиму пришлось
пострадать шесть лет
Катастрофа с Максимом не укрылась и от иностранцев, бывших тогда в Москве.
Герберштейн записал: "узнали мы, что по просьбе великого князя патриарх КП-ий
прислал одного монаха, по имени Максимилиана, чтобы тот привел в порядок и
исправил все книги, каноны и частные постановления, относящиеся к вере. Когда
монах сделал это и, найдя многие и важные погрешности, объявил государю, что он
настоящий схизматик, не следующий ни римскому, ни греческому уставу, то вскоре
после такого заявления (хотя государь до тех пор был к нему весьма расположен),
монах, как говорят, исчез и, по мнению многих, утоплен." Очевидно был пущен в
народ слух, что неспроста Максим исчез со сцены, что за ним открылись страшные
вины.
Но м. Даниил этим не утолился. Видимо, общественное мнение ждало амнистии и
освобождения страдальца. Поэтому м. Даниил постарался заглушить голос милосердия
и доказать свою правоту новыми обвинениями. Розыск был продолжен. Дорога и повод
к новому судбищу открывались тем, что в 1531 г. митрополит добился, наконец, от
вел. князя выдачи ему на расправу, как смутьяна и вольнодумца, инока-князя
Вассиана Патрикеева. К этому времени умер турецкий посол, и в его
корреспонденции нашли письма Максима, конечно, неприятные для москвичей, хотя и
ничего преступного из них на суде не извлекли. Турецкий посол, естественно, был
начальником Максима, как турецкого подданного. За неимением новых
"преступлений," обратились к старому источнику, к правке богослужебных текстов,
и тут грамматические ошибки открывались под громким именем ересей. Митр. Даниила
сугубо раздражало то, что заключенный Максим героически переносил свои лишения и
не унижался до самообвинений и рабского самооплевания. ? 1531 г. Максима
обвиняли в том, что он "не показал покаяния," но продолжал утверждать, что
"заключили его без вины, что он не знает за собой ни одного греха," из тех, в
чем его обвиняют. Опыт собора 1525 г. показал. где выгоднее всего выискивать
преступления Максима: в церковно-славянском языке. Например: ?????? ??????, т.е.
бесстрастно Божество у Максима оказалось "нестрашно Божество." Максим и в
чтениях из Нового Завета естественно вычеркнул слова, которых нет в принятом
греческом тексте, как и у нас в настоящее время. Например, Деяний 8:37, в ответе
евнуха апостолу Филиппу Максим вычеркнул слова, которых не было в греческом
тексте, как нет их и теперь в нашем принятом тексте, а именно: "верую Сына Божия
быти Иисуса Христа." Даже в тексте евангелия перевода святителя Алексия
Московского эти слова вынесены на поле. Было у Максима и еще три подобных же
пропуска. Максим из осторожности в свое время делал ? них доклад м. Варлааму, и
от него не получал запрета на их вычеркивание. Даже описку писца (пропуск
отрицания "не") вменили Максиму в злой умысел. Таково выражение среди
анафематизмов Кирилла Александрийского: "аще кто (тут пропуск "не") нарицает
Пречистую Богородицу (двойной винительный) Деву Марию, да будет проклят." Найдя
в русских книгах ряд важных ошибок, Максим откровенно говорил ?
неудовлетворительности прежних переводов. Вероятно, Максим не стеснялся в
квалификации недостатков перевода, парируя нелепое обвинение его самого в
сознательной порче, а потому и после его объяснений его обвинили в том, что он
"возводит хулу на русских чудотворцев и на русскую церковь." Такое
недобросовестное пристрастие отмстилось русской иерархии вскоре русским
старообрядчеством.
На этот раз, вместе с выдачей на суд Вассиана, поднято было против Максима и
обвинение его за проповедь нестяжательства: "Да ты же, Максим, святыя Божия
соборныя и апостольския церкви и монастыри укоряеши и хулиши, что они стяжания,
и люди, и доходы и села имеют. А и в ваших монастырех во св. Горе и в иных
местах в вашей земли и у церквей и у монастырей села есть. Да и в писаниях
отеческих писано: велено их держати святым церквам и монастырям. Да ты же,
Максим, свв. чудотворцев Петра, Алексия и Иону, митрополитов всея Руси, и преп.
чудотворцев Сергия, и Варлаама, и Кирилла, и Пафунтия и Макария укоряеши и
хулиши, а говоришь так: занеже они держали городы и волости, и села, и люди, и
судили, и пошлины, и оброки, и дани имали, и многое богатство имели, ино им
нельзя быти чудотворцем." Тут сознательно смешано два вопроса: ? праве на
имущество просто церквей и другой вопрос ? том же праве, но для монастырей и
монахов. Обеспечения просто церквей имуществами Максим, конечно, и не думал
отрицать. А обвинение Максима в отрицании имени чудотворцев за почитаемыми
русскими иноками явно взято и перенесено на Максима со слов гордого ругателя,
князя Вассиана. Формула приговора собора 1531 г. лично Максиму для нас не
сохранилась, но случайно узнаем об искусственном нагромождении "преступлений"
Максима из укоризненных слов м. Даниила к другому подсудимому, сотруднику и
переписчику, прикомандированному к Максиму, Михаилу Медоварцеву: "Как долго
покрывал ты Максима инока грека, а неведомого и незнаемого человека,
новопришедшего из турския земли, и книги переводяща и писания составляюща
хульная и еретическая и во многие люди и народы сеюща и распространяюща
жидовская и эллинская учения и арианская и македонианская и прочая пагубная
ереси."
Грустное впечатление производят такого рода обвинения. Они свидетельствуют не
только ? недоброй воле судей, но и об убожестве богословских знаний и мысли на
верхах русской церкви. Вскрывшаяся столетием позднее болезнь обрядоверия,
породившая раскол, была неизбежной. Максим видел, что его самозащита по существу
бесполезна. Измученный шестилетней монастырской тюрьмой, он просто земно
кланялся собору и просил пощады. Но не таков был м. Даниил, а за ним теперь шел
без возражений и вел. князь. Все-таки облегчение тюремного режима для Максима
фактически произошло. Его перевели в другую монастырскую тюрьму, в Тверской
Отроч монастырь, под начало архиепископа Акакия, из постриженников тоже
Волоколамского монастыря, но оказавшегося человеком терпимым и даже мягким.
Акакий даже разрешил вскоре Максиму вновь взяться за перо. Это было своего рода
воскресением для Максима. Ведь после 1531 г. ему пришлось прожить в русском
плену еще целых двадцать пять лет, из них двадцать лет на положении заключенного
и лишь пять последних до смерти в 1556 г. на положении освобожденного монаха.
Всего в России Максим прожил 38 лет. Из них 26 лет в заключении; первых 6 лет
это заключение было строго тюремным, без права писания, так что еще и в Твери
Максим сначала писал на стене своего затвора углем канон Св. Духу.
B 1531 г., на том же соборе, одновременно судили князя-инока Вассиана. Он
обвинялся во 1) в том, что он "дерзнул на дело какого от века не бывало." Он
посягнул на великую книгу священных правил апостолов, соборов и отцов, малую
некую часть, угодную его малоумию, выписал из нее, а иное все разметал;
2) утверждал, что "есть в свв. правилах супротивное евангелию и апостолу и свв.
отец жительству. Правила здешние не правила, а кривила" (разумеется славянский
их перевод);
3) за обладание селами чудотворцев русских называл "смутотворцами": и
митрополита Иону, и Макария Калязинского. "Господи! Что ся за чудотворцы!
Сказывают в Калязине Макар чудеса творит, а мужик был сельской, и аз его знал"
(умер в 1483 г.). И ? м. Ионе: "Яз не ведаю, Иона - чудотворец ли?"
4) Часть обвинений Вассиана сводилась к поддержке Максима. При этом
"ругательный" князь все заострял: ? Московских богослужебных книгах говорил:
"здешние книги все лживые, а до Максима есмя по тем книгам Бога хулили, а не
славили, ни молили, а ныне есмя Бога познали Максимом и его учением."
5) Обвинялся Вассиан и еще в какой-то богословской путанице в учении ?
нетленности плоти Христовой. Митрополит прямо обвинял его в сторонничестве ереси
"нетленно мнимой," т.е. в ереси египетских автарто-докетов. Будто бы Вассиан
утверждал, что "плоть Господня и до воскресения была уже нетленной." Не
исключена возможность, что Вассиан и в самом деле не понимал этих эллинских
тонкостей и что-то путал. Осужденный собором Вассиан направлен в заключение в
тот же Иосиф монастырь, где и умер, когда-то до 1445 г., ибо под этим годом в
инвентаре Волоколамского монастыря отмечена уже могила Вассиана.
По смерти митр. Даниила (1539 г.), Максим и в Твери был на тюремном положении.
Всего в Твери он пробыл 20 лет до 1551 г. Но с самого начала Тверь была
облегчением для Максима. Максим свидетельствует об архиеп. Акакие, что он его
успокоил "всяким довольством на многая лета." Акакий осчастливил Максима
возвращением ему пера, бумаги и чернил. С энтузиазмом Максим принялся здесь за
писание. Большая по объему часть его литературных трудов падает на этот
двадцатилетний Тверской период. Тут он пересматривал и исправлял между прочим
текст Псалтыри и с дозволения, а отчасти и по прямым заказам Акакия, да и других
своих почитателей, которых было среди церковно-общественных верхов немало, он
написал ряд публицистических откликов на злободневные тогда темы. B издании
трудов Максима Казанской Духовной Академией эти отклики Максима на злобы дня
пересказаны уже на прозрачном языке половины XIX века. Этот текст мы и цитируем.
На другой же год по водворении Максима в Твери, 22.VII 1537 г. в Тверском кремле
произошел огромный пожар. Сгорел и кафедральный собор с его богатой ризницей и
утварью. И вот Максим пишет, видимо, после живых бесед с Акакием, и
простодушно-покаянных воздыханий тверского владыки, откровенное обличительное
слово, направленное против упрощенного, только культового, почти языческого
благочестия русских. Настрадавшийся за это обрядоверие Максим вдохновляется до
истинно-пророческой речи. B этом слове у него архиепископ Акакий, открыто
называемый по имени, обращается к Господу с недоуменным вопросом: "за что Он
прогневался на рабов своих? Ведь они беспрестанно совершали Ему духовные
празднества, с красногласными пениями боголепных священников и шумом
доброгласных, светло-шумных колоколов. А иконы Его и Его Пречистой Матери
украшали велелепно; и разными благоуханиями, и золотом, и серебром, и
драгоценными камнями? Сам Господь на это отвечает епископу: "О люди, вы не
только не угождаете Мне, но еще более прогневляете Меня, предлагая Мне шум
доброгласных пений и колоколов и многоценное украшение икон и ароматы разных
благовоний. Если все это вы приносите Мне от законных приобретений и праведных
трудов ваших и с правильною мыслию, как древний Авель, то дары ваши любезны Мне,
и Я призрю на них и воздарю вас божественными дарами, ибо Я Праведный Воздаятель
и не оставлю без мзды и чашу студеной воды. Если же вы, люди, приносите Мне это
от неправедных и богомерзких лихв, от лихоимания и хищения чужих имений, то не
только душа Моя возненавидит дары ваши, как смешанные со слезами сирот и бедных
вдовиц и кровями убогих, но еще и вознегодует на вас, как приносящих недостойно
Моей правды и человеколюбивой мысли, и Я истреблю ваши дары страшным огнем, или
отдам на расхищение скифам..." Невольно возникает предположение, что имя
варваров-скифов, привычное для греческих книжников, обозначавшее именно русских,
употреблено здесь Максимом не без сознательного намека, что современные москвичи
в грубом понимании благочестия недалеко ушли от своих языческих предков. Далее
диалог между Акакием и Господом развивается. Господь продолжает: "Чем Мне угодно
ваше служение? Тем ли, что Я зрим написанным на иконе и носящим золотой венец, а
живой совсем погибаю от голода и мороза, тогда как вы сладко питаетесь и всегда
упиваетесь и украшаете себя различными одеждами? Удовлетвори Меня в том, в чем Я
скуден. Я не прошу у тебя золотого венца: Мое украшение и Мой златокованый венец
есть нищих и сирот и вдовиц посещение и пропитание, как, наоборот, скудость у
них в потребном есть досада Мне от вас и самое крайнее бесчестие, хотя бы вы и
гремели непрестанно в храмах Моих бесчисленными голосами доброгласных пений, ибо
Я милости хочу, а не жертвы. Какая Мне радость от ваших красногласных пений
вместе с рыданиями и воздыханиями Моего нищего, вопиющего ко Мне от страшного
голода?..." "О, люди, не для того, чтобы искать доброшумных колоколов и
песнопений и многоценных благоуханий сошел Я на землю и облекся в ваш зрак, но
желая вашего спасения, драгоценнее которого ничего для Меня нет. Поэтому и в
книгах повелел Я написать Мои спасительные заповеди, чтобы вы могли знать, как
подобает угождать Мне. Вы же книгу Моих словес и снаружи и внутри весьма обильно
украшаете серебром и золотом, а силу написанных в ней повелений Моих не
принимаете, ни исполнять не хотите, а напротив поступаете так, что как будто все
написанное в ней считаете за ложь и за тщету..."
Тот же бьющий в глаза грех обрядоверия разъясняет Максим в "Словесах, аки от
лица Богородицы к лихоимцем и скверным, всякия злобы исполненным, а каноны
всякими и различными песнями угожати чающим." Здесь Матерь Божия держит такую
речь к обрядоверу: "О тварь Божия, премудрая! Лишь тогда будет мне приятно часто
воспеваемое тобою "радуйся," когда увижу, что ты на деле исполняешь заповеди
Родившегося от меня и отступаешь всякия злобы, блуда и лжи, гордости и льсти и
неправедного хищения чужих имений. А пока всего этого держишься и с услаждением
сердца пребываешь в этом, веселясь кровью бедствующих, убогих и несыто высасывая
из них мозг двойными процентами и страшным обременением в работах, то для Меня
ничем ты не отличаешься от иноплеменника - скифа и христоубийственных людей,
хотя и хвалишься крещением. Совсем не слушаю тебя, хотя ты и поешь Мне
красногласно и бесчисленные каноны, и стихиры. Слушай же, что Господь хочет
милости, а не жертвы, разума Божия, а не всесожжений."
Повторно и пространно Максим считает нужным разъяснить, "разжевать" эту ошибку
обрядоверного русского богоугождения.
"Добро, поистине добро, и весьма спасительно - молитва и пост... Но если мы не
имеем добродетелей, заповеданных нам нашим Спасителем, то молитва и пост
вменяются ни во что пред праведным Судией.
"Кто забывает Божественные уставы, предписывающие нам щедроты, милость,
священную любовь, благозаконие, правду, тихость, кротость и доброе целомудрие и
преподобное смиренномудрие, и кто думает быть благоверным только от неядения
некоторых брашен и от слушания своими ушами божественных словес, - тот ослеп
душевными очами и далеко отпал от свешенного собора святых. Господу угодны не
слушатели закона, а те, которые всегда прилежно соблюдают его. Без такого
соблюдения все прочее без пользы: и воздержание от брашен и долгое упражнение в
молитвах... Не думаем ли мы благоугодить Богу строгим постом, и пениями, и
песнопениями, и особенно избежать оного страшного суда? Но Он увенчивает стоящих
одесную Его за одно только человеколюбие и щедроты к нищим, ибо говорит: елика
сотвористе меньшим сим братиям Моим, Мне сотвористе. Также и стоящих ошуюю Он
поношает не за то, что они не исправили постов великих и бдений и не воспели Его
долгими пениями, а за то, что никогда не показали никакого человеколюбия к
нищим, которых не стыдится называть и братьею Своею."
"Ради добрых дел, оказанных живущим в бедах, увенчает тогда праведных Праведный
и милостивых Милостивый и Человеколюбивый. ? ? прочих исправлениях и подвигах
духовных Он умалчивает (разумею: многие посты и молитвы и всенощные стояния, и
отходы в дальные и необитаемые пустыни), желая показать нам, что без
человеколюбия и милости живущим в бедах, все это бесполезно, и ни во что им не
вменяет, ибо Сам говорит: милости хощу, а не жертвы, разума Божия, а не
всесожжений..."
"Да будет ведомо нам, благочестивым, что до тех пор, пока пребываем во грехе,
т.е. в преступлении Божественных заповедей Христа Бога, то хотя бы мы во все дни
и часы читали все молитвы преподобных, и тропари, и молебные каноны, мы ровно
ничего не приобретаем, ибо Сам Владыко Христос говорит нам, укоряя нас: что Ми
глаголете Господи! Господи! и не творите, яже Аз повелеваю, т.е.: доколе вы
продолжаете преступать Мои заповеди, вы напрасно призываете Меня многими и
продолжительными молитвами. Лишь одна молитва благоприятна Ему, благоугодна, и
для нас спасительна, это - отступить всей душой от всякого преступления святых
Его заповедей, делая всякую правду с радостью духовной и с любовью
нелицемерной."
Наступила эпоха боярского правления за малолетством Ивана Грозного. Опираясь на
группу сочувствующих ему бояр, Максим смело подымал свой учительный голос и
писал на щекотливые злобы дня. Таковы его: 1) "Слово, пространне излагающее с
жалостию нестроения и бесчиния царей и властителей последнего века сего." Это
слово в смелом пророческом духе обличает хищническое правление бояр в
малолетство Грозного. Столь же пророчески смело написаны вслед затем, специально
для молодого Грозного, после его венчания на царство: 2) "Главы поучительны к
начальствующим правоверно." После свержения м. Даниила (1559 г.), Максим был
освобожден от тюремного положения, но по-прежнему оставлен в Твери. Наступил
краткий период правления митрополита Иоасафа (1539-1542 гг.). Проснулись надежды
Максима на полное освобождение. Максим дерзнул мечтать ? полной свободе и
возврате на Афон. ? письме 1542 г. к князю П. И. Шуйскому, он заговаривает об
этом: "Не прошу оно, да отпущен буду в ону честную и многожелаемую всем
православным Святую Гору, - вем бо и сам, яко таковое мое прошение несть вам
любезно, ниже благоприятно." ? письме к новому митрополиту Макарию (1542-1563
гг.) Максим прежде всего просит снять с него запрещение чаши причащения: "прошу
от Вашея велелепныя светлости, да мя сподобите причастия пречистых и
животворящих Христовых Таин, их же непричастен пребываю лет уже 17-ть." Свое
заявление ? неосновательности наложенного на него осуждения, Максим приложил к
письму Шуйскому: "Исповедание православной веры Максима инока из Святыя Горы, им
же извещает об И. Христе всякого православного, священника же и князя, что по
всему истиннейше есть православен инок, всю православну веру соблюдая целу и
непременну и непорочну." Положение митр. Макария было деликатным. Вынужденный к
отречению м. Даниил проживал в Волоколамском монастыре. Поэтому канонически
нельзя было снять запрет, обойдя его мнение. Митр. Макарий поэтому ответил
Максиму, что "узы его целует, яко единого от святых," но нарушить закона не
может, потому что еще "жив связавший его," т.е. что бывший митрополит Даниил
первый должен разрешить его. Максим обратился к Даниилу. Даниил, видимо,
испугался возможного пересмотра, оправдания Максима и сугубого обвинения его
самого - Даниила. Он ответил Максиму предложением испросить себе причащение под
предлогом смертельной болезни (со ссылкой на 13-ое прав. I Вселен. Собора). Не в
духе Максима было последовать такому иезуитски лукавому совету. Максим об этом
написал вновь м. Макарию, что он не ищет никаких судов, а просит просто иераршей
милости, а "сокровенне и со лжею причищатися Божественных Таин несть учен от
святых апостол и преподобных отец." А что касается якобы невозможности снять
запрещение, наложенное другим, еще живущим отцом духовным, то Максим думает, что
это приложимо только к тому, что "по Бозе и правдою связано... А еже неправедно
и по страсти и по гневу бессловесну связанное, не токмо разрешитися от иного
мощно есть, но ниже силу соуза имать отнюдь." B конце концов запрещение Св. Таин
было снято. Что касается обращения Максима к царю и Думе об отпуске его домой на
Афон, то просьба эта не была уважена. Москва сознавала, что она осрамилась с
гонением на Максима и опасалась заграничного шума.
B деле боярина И.Н. Берсеня, обвинявшегося в соучастии с Максимом в осуждениях
великого князя, записано показание самого Максима, что он много раз уже просился
у вел. князя отпустить его в Святую Гору, а Берсень ему говорил: "а и не бывати
тебе от нас!" "Держим на тебя мненья, пришел еси сюда, а человек еси разумной, и
ты здесь уведал наша добрая и лихая, и тебе там пришед все сказывати." Не было
отклика на ходатайство Максима. Оставлены без последствий также поступавшие
ходатайства и от Ватопедского монастыря с Афона и от патриархов Дионисия
КПльского и Иоакима Александрийского. Максим еще раз писал и митрополиту и царю.
B торжественную годину Стоглавого Собора 1551 г. один из выдающихся сановников
церкви, игумен у Троице-Сергия Артемий, ? котором речь ниже, испросил у царя и
митрополита - перевести уважаемого им Максима к нему в Троицкую Лавру, где
Максим и дожил мирно свои последние пять лет жизни (+l556 г.). Максим почетно
похоронен в Трапезной церкви, Там же по соседству покоится прах и святителя
Филарета Московского. ? числе местных святых Троицкого монастыря творится память
преподобного Максима 21-го января, в день св. Максима Исповедника.


Ереси.
Для длительного московского периода Истории Русской Церкви характерно понижение
уровня богословского просвещения и литературно-книжного творчества в первое
столетие после татарского разгрома. Однако, здоровая реакция нации на этот
унизительный разгром сказалась сравнительно скоро в духовно-покаянном
настроении. Необычайно размножились монастыри, с ними вместе разрослось и
собирание книжных запасов. Началось и идейное творчество. Разумеем большую и
дерзновенную концепцию, скристаллизовавшуюся в русском сознании, ? высоком
вселенском призвании русской церкви, как теократического III Рима. Правда, эта
последняя идеологическая теорема появляется на сцене русской истории как продукт
и интерес верхушек русского общества, как идея аристократическая, которая не
вызывала никаких споров и как будто никаких откликов в широких кругах и низах
русского народа. Но были вопросы и темы, волновавшие в русской церкви, начиная с
киевского периода и переходя в московский, широкие круги, вплоть до низов
народных, и порождавшие даже движения еретического и раскольничьего характера.

Предтечи стригольников.
Еще в предшествующем периоде, по свидетельству невысоко-авторитетного источника,
а именно - Никоновской летописи, мелькают перед нами, как редкие блуждающие
огоньки, свидетельства ? каких-то единоличных еретиках, подпавших под суд
церковной дисциплины. Под 1004 годом летопись сообщает: "того же лета митрополит
Леонт посади в темницу инока Андреяна-скопца. Укоряше бо сей церковные законы и
пресвитеры и иноки. И помале исправися и прииде в покаяние и в познание истины,
яко же и многим дивиться кротости его и смирению и умилению." B той же летописи
под 1123 г. читаем: "того же лета преосвященный Никита митрополит Киевский и
всея Руси в своем граде в Синелице затвори в темнице злого еретика Дмитра."
Нетрудно разгадать, что это были за еретики еще в новорожденной русской церкви.
Это были заимствованные нами из Византии и из балканских славянских стран
давнишние еретики-богомилы. Там они под угрозой гонений таились и, в виде
тайного предания, привитали в монастырях. Отсюда проникали и в народ. Об еретике
Адриане прямо сообщается, что он был скопец. Это характерно для строгих и
последовательных богомилов. И даже то, что Адриан, явно темпераментный и крайний
богомил, громко нападавший на церковь, вдруг потом обратился в кроткого агнца,
тоже наводит на мысль, что это было конспиративным приемом, узаконенным в
богомильстве после кровавых гонений на него в Византии: - жить, проповедовать
свою дуалистическую доктрину и аскетическую мораль, прикрываясь ревностью
легального монастырского благочестия. B народно-апокрифическом творчестве,
которое, конечно, трудно датировать, в так называемой Книге-Голубиной,
перекочевавшей к нам также через Балканы, мы читаем откровенную пропаганду
дуалистической догматики богомилов. ? том, как от сотворения мира действовали и
боролись два бога: светлый и темный. Сатанаил вмешался и в сотворение человека.
Лишь в душе человека осталась светлая точка от Бога. Задача аскезы победить все
остальное в мире и плоти, чтобы спасти светлые точки в божьем творении. Так как
монашество и монастыри от начала русского христианства в воспитательном и
миссионерском отношении были чрезвычайно притягательны для религиозных вкусов
русского народа, то очевидно, что жившая среди самого раннего русского
монашества струя богомильской пропаганды одновременно проникала и в народные
низы. Tе из народа, кто наиболее заражался этой богомильской идеологией,
удостаивались со стороны тайных пропагандистов-монахов приобщаться и к
сознательной церковной оппозиции, к отрицанию иерархии, таинств и всего чисто
церковного пути спасения. По-видимому, тайным богомилам в их тайной же борьбе с
церковью не претил союз с прямыми врагами христианства, с вождями народного
язычества, с волхвами. При упоминавшихся нами в свое время народных бунтах,
руководимых волхвами в 1071 году в Ростовской земле, усмиритель бунта, посланный
из Киева, воевода Ян Вышатич сообщает об апокрифических россказнях, которые ему
пришлось услышать при допросе пойманных еретиков. ? сотворении человека они
повторяли богомильский катехизис: "Бог после бани вытер свой пот ветошью и
бросил ее с неба на землю. Сатана из этого материала сотворил человека, но не
мог закончить творения, и сам Бог вложил в немощную плоть душу." Итак, с XI
столетия живет в русском новокрещенном народе еретическое предание. Всякая
оппозиция, всякое недовольство в церковной жизни - желанный союзник тлеющей
ереси. Ересь подпольно союзничает с ними; тайно питает и раздувает их.
B богословских спорах ? так называемых ставленных пошлинах, вскрывшихся пред
нами в связи с Владимирским Собором 1274 г., мы замечаем эту подспудную народную
струю, которая сообщала этим спорам очень возбужденную, высокую температуру.
Поборы архиерейских крылошан со ставленников чувствительно задевали интересы
массовой церковной "демократии": монахов, дьячков и попов. Упреки в материализме
владычной иерархии были на руку скрытым еретикам для доказательства падения
церкви. Нельзя при выяснении данного спора терять из виду и другой подпочвы для
него. ? конце XIII в. вспыхнул в Византии так называемый Арсенитский раскол.
Виновником его был император Михаил Палеолог, давший в 1259 г. клятву патриарху
Арсению, что он сохранит трон малолетнему наследнику, Иоанну IV Ласкарису. Но
Арсений вероломно нарушил клятву, ослепил Иоанна и воцарился сам, прославив себя
в 1261 г. изгнанием латинян из Константинополя. Большинство церковное "не судило
победителя" и примирилось с ним, но патриарх Арсений отлучил императора от
церкви. Конечно, патриарх был силой свергнут, заменен другими иерархами, но
строгое меньшинство иерархии и народа на полстолетия образовало ригористический
раскол, объявив официальную церковь падшей. Конечно, для всех оппозиций церкви,
в том числе и тайных, как богомильская, и явных, как русский спор ? ставленных
пошлинах, этот лозунг ? "падении церкви" служил ходячим и возбуждающим
аргументом. Если не иметь в виду ни тайной богомильской отравы, ни Арсенитского
спора, то и весь спор у нас ? ставленных пошлинах в конце XIII столетия и особое
внимание, уделенное ему митр. Кириллом III, может быть, и самый созыв им
Владимирского Собора 1274 г., были бы для нас исторически совсем необъяснимыми.
Теперь мы догадываемся, что собор реагировал на издавна накопившееся и широко
разлившееся оппозиционное противоцерковное, отравленное еретически
раскольническим духом возбуждение.
Собор не решался отменить установление законных пошлин, перенятое от высокого
авторитета церкви греческой. Но, конечно, ссылкой на букву закона он не мог
утолить ни негодования на обычные злоупотребления, ни устранить радикального
требования-отменить самый закон. Собор постановил: "не взимать же у них
(ставленников) ничто же разве (того) яко же аз установих в митрополии. Да будет
се во всех епископьях: да возьмут клирошане семь гривен от поповства, от
дьяконства, от обоего." Что об этом можно было прочитать в Номоканоне греческом,
для массы оппозиционеров было неведомо и нечувствительно. А виновником
узаконения мог казаться сам митрополит Кирилл вместе с его корыстолюбивыми
собратьями. Могло казаться, что апелляция к КПльской церкви заставит
подчиненного ей русского митрополита исправить свою ошибку или свою вину. Как
нам уже известно, новым горючим материалом для разжигания этого спора явилась
борьба вел. кн. Михаила Ярославича с неугодным ему митрополитом Петром в первом
десятилетии XIV века. А порт паролем его явился пылкий писатель, тверской монах
Акиндин, которого великий князь посылал с донесениями, жалобами и за справками в
КПль. От лица КПльского Собора из 36 митрополитов, по свидетельству Акиндина,
дан был ответ: "аще и до половины перпира (иперпир приблизительно равный старому
русскому полуимпериалу = 5 руб.) или ино мало что (будет взято от ставленника),
село крове нарече и корчму, со Иудою равни суть и не имут части со Христом ни
зде, ни в будущем веце." Немыслимо, чтобы патриарший собор в переговорах с
Акиндином отказался от своих писанных законов и узаконенной практики
ставленнических пошлин. Очевидно, он называл корчемством и святотатством только
незаконные взятки, хотя бы и грошовые. Тут есть доля официального лукавства. Но
возможно, что с тем же лукавством фанатик Акиндин пользовался официальным
ответом и в своей полемике. Он продолжал делать свои радикальные выводы, нужные
ему по его демагогическим заданиям. А именно, ему нужно было заклеймить именем
ереси всякую архиерейскую пошлину, без различия законности и беззаконности, для
обвинения врага своего князя, митр. Петра и для снискания популярности в низовых
массах клириков. ? своих публицистических посланиях к великому князю, которого
он призывает решительно раздавить ересь мздоимства, Акиндин пишет: "Молчания
ради боюсь осуждения, видя ересь растущую и множащуюся, безстудне и
непокровенными усты износиму, наченшуся обычаем богоненавистным от святитель
наших и до меньших: - непродаемую благодать Духа Святого в куплю вводити и
взымати от поставления... Апостольское же и богоносных отец соборное предание
поставленного на мзде и с поставльшим его обоих от сана измещет и отнюдь к тому
непричастном быти своего степени почитает и в проклятие сводит." Акиндин не
останавливается пред крайним выводом ? последствиях греха мздоимания. Вывод его
такой: "ставя бо и взимая ставленное, то уже извержен, а ставяся от изверженного
никоея же не имать пользы от поставления, и приобщаяся пречистых Таин от него,
ведая, с ним осудится." Вывод страшный. Ставленные пошлины уже частично
аннулировали иерархию церкви. Язвительно критикует Акиндин русских епископов, не
желавших углублять щекотливого вопроса. Одни епископы, не зная, что сказать,
просто прибегают к начальственному насилию, закрывают рот обличителям и
совопросникам: "Сребролюбия страстию помрачившеся, хотящих поистине рещи что,
злобою воспящают кривым изветом глаголюще: сами вемы, не требе ны ваше
исповедание." Другие говорили, что собирают плату ради "насилия поганскаго,"
т.е. татарских поборов. Акиндин отводит этот резон словами: "поганый, как
разбойник и тать, всяко тщание творит пограбити, где видит богатство; и идеже
нищета Христова смирения, ту не надеется ничто же приобрести, то и не насилит и
не томит..." "Апостоли ци богатством от конца и до конца вселенную с проповедью
протекоша?..." "Се удобрение есть всецерковному исполнению, еже святителей
чистота и к Богу дерзновение, аще право и подобно имуть житие, добр имуще разум
божественных писаний, могуще еретиком заградити уста и священные каноны ведети и
творити, а не еже зватися именем точию святителей и чистительскими ризами
украшатися и множеством предстоящих кичитися, многонародным воследованием чтити
себе и запрещати без правды, мучительски и злобою покрыватися от обличающих."
Здесь уже слышится бытовая сатира на малопросвещенных и слабых русских архиереев
с ригористической придирчивостью, типичной для сектантствующих моралистов.
Акиндинова агитация была чистым кладом для скрывавшихся по монастырям
сторонников богомильской борьбы с официальной церковью и была заразительна и для
других литературных перьев, начавших систематическую книжную критику
архиерейской стяжательности. ? XIV веке на греческом православном востоке вопрос
о допустимости, с аскетической точки зрения, землевладений монастырей и
епископских кафедр разгорелся с особой силой. На Русь он передался естественно
прямым путем с Афона, а также через посредство балканских славянских книжников,
бежавших от турецкого завоевания и в Киев, и в Москву. На фоне этого внутреннего
богословского и церковно-практического вопроса болячка бесконченных споров ?
симонии и мздоимстве иерархов не переставала оживать и подымать критику,
выгодную скрытому сектантству. Характерен памятник того времени под заглавием:
"Книга, нарицаемая Власфимия, рекше хула на еретики, главы различныя от
евангелия и от канонов святых отец, в нихже обличения Богу ненавистных
злочестивых духопродажных ересей." Сборник этот датирован временем московского
князя Ивана Даниловича Калиты (+l340 г.). B нем в 67-ми главах процитированы
изречения отцов и канонические постановления против симонии. Это - труд
какого-то ревнителя, вдохновлявшегося, может быть, внутри-церковными, а может
быть, и сектантскими настроениями. Параллельные этому факты и споры были, можно
сказать, злобой дня для XIV века. Вспомним современника и друга упомянутого
московского князя, весьма стяжательного грека-митрополита Феогноста,
возбудившего против себя целый церковный бунт новгородцев, приносивших жалобу
патриарху "о непотребных вещех, приходящих с насилием от митрополита."
Республиканские нравы новгородцев, чувствительно реагировавших на гегемонию
Москвы, благоприятствовали раздуванию народной агитации против мздоимства
митрополичьих властей. Тайное сектантское злопыхательство получало в этом шуме
широкую поддержку. Летопись сообщает, что в 1353 г., перед самой смертью
митрополита Феогноста, "был съезд, собрание, ("со-имание," сейм) на Москве ко
князю Семиону Ивановичу и князю Константину Васильевичу (Суздальскому) про
причет церковный." Совершенно прозрачно, что дело идет все ? том же больном
вопросе, для которого в свое время вел. князь Михаил Ярославич собирал в
Переяславле Залесском специальный собор 1309 г. Щекотливый вопрос требовал, не
колебля авторитета высшей иерархической власти, достичь успокоения волнений в
низшем клире и устранить поводы для сектантской демагогии.

Стригольники.
Половина XIV века снова дала обильный материал для сектантской агитации против
корыстолюбия архиерейской власти. B правление митр. Алексия (1353-1379 гг.)
разгорелся шумный спор по поводу возведения в сан митрополита в Литовской Руси
Романа, а за ним неожиданное прохождение на Московскую кафедру митр. Киприана,
при негодовании московских князей на продажность цареградской патриархии. Все
это было благодарным материалом для притаившегося и тлевшего под покровом
монастырей богомильского отрицания церковной иерархии. Открытое обвинение вел.
кн. московским Дмитрием Ивановичем в продажности греков подливало масла в огонь
критики архиерейских нравов в среде низшего духовенства. Не лишено
симптоматичности хронологическое совпадение открытия как бы новой
антиерархической секты в Новгороде, отмеченное в летописи под 1375 г. Здесь
власти церковные и гражданские казнят путем утопления в Волхове "трех
развратников христианской веры." Им прилеплен ярлык "стригольники." Двое из них
названы по имени: диакон Никита и Карп - стригольник. По свидетельству жития
новгородского архиеп. Моисея, еретики завелись в Новгороде еше лет за двадцать
до этой смертной казни, когда архиепископствовал там Моисей (1352-58 г.),
который тогда боролся с еретиками. Значит, эта борьба архиеп. Моисея происходила
в те же годы, как и "снем" на Москве 1353 г. "про причет церковный." ? том же
свидетельствует и вышеупомянутая "Власфимия," документ того же времени.
Отлучение от церкви и смертная казнь вождей секты не помешали секте жить и
расширяться. Гнездо ее было, по-видимому, в Пскове. Иосиф Волоколамский называет
Карпа-стригольника псковичем. Митр. Фотий, пишущий послания против секты,
характеризует ее, как секту в Пскове. Соблазнительные скандалы на русской
митрополии по смерти митр. Алексия, доказывавшие наличность симонии в высших
сферах церковного управления, давали секте основание подымать голову. B 1383 г.
архиеп. суздальский Дионисий, будучи в Царьграде, по просьбе новгородского
архиеп. Алексия, выхлопотал от патриарха вселенского две увещательных грамоты
против еретиков, обращенные ко всему населению Пскова и Новгорода. Видимо, секта
была довольно популярна и заразительна. А греки, получавшие значительные доходы
от русской церкви, были прямо заинтересованы, чтобы право ставленнических и
вообще церковных пошлин не опорочивалось.
Когда в 1386 г., по делам своей ново основанной Пермской епископии, прибыл в
Новгород из Великого Устюга Святитель Стефан, его, как человека начитанного и
знавшего по-гречески, архиеп. новгородский попросил взяться за перо и написать
полемический трактат против сектантов. Св. Стефан исполнил поручение, назвав
свое сочинение "Мерило Праведное." С этого времени до правления митр. Фотия
(1408-1431 г.) новых сведений ? секте не имеем. Но то, что митр. Фотий очень был
ею обеспокоен и принимал против нее ряд мер, показывает, что секта была живуча и
чем-то привлекательна.
Еретическое зерно ее не поддается прямому уяснению. На первый план выступают
просто нападки практического характера на церковные грехи. Логика еретиков
развивается типично по линии придирчивой критики внешних порядков в церкви,
именно: симонии. Уже из этого факта делаются безудержные радикальные выводы. Раз
симония установлена, то вся иерархия, по букве канонов, потеряла свою
благодатность, перестала быть действительной. Отсюда смелый вывод: христиане
вынуждены жить без иерархии, т.е., как наши позднейшие раскольники, стать
беспоповцами. Безжалостная диалектика продолжалась. Отвергался ряд церковных
догматов, стоящих на пути такой безиерархической свободы. Об этом сектанты не
только проповедовали, но и писали. Святитель Стефан говорит ? Карпе, что он
"списал писание книжное на помощь ереси своей." Оно погибло для нас, и мы ?
содержании ереси узнаем из "Мерила Праведного" и из посланий патриарха Нила.
Стригольники обвиняли "весь вселенский собор - патриархов, митрополитов,
епископов, игуменов, попов и весь священный чин" за то, что "не по достоянию
поставляются, ибо духопродавчествуют." Необходимо отделиться от церкви, чтобы не
оскверниться об архиереев и попов-еретиков. После такого решительного вывода,
для оправдания своего права на церковную революцию, начинается беспощадное
обличительство иерархии с точки зрения высшего евангельского идеала. Это обычная
судьба всякого рода раскольников и еретиков: видеть сучек в глазе брата и не
замечать у себя бревна. Стригольники отрицали реальность священнодействий
иерархии потому, что не видели в ней евангельской нестяжательности: "недостойны
их службы, яко не нестяжаша, но имения взимают у хрестьян, подаваемое им
приношение за живыя и за мертвыя." "Сии учители пьяницы суть, едят и пьют с
пьяницами и взимают от них злато и сребро и порты от живых и от мертвых."
Обычная диалектика сектантов: сначала подкоп под самый принцип иерархической
власти, а затем крайне ригористическое требование святости от служителей церкви.
Надо признать, что идейный полемический аппарат вручен был недалеким в науке
стригольникам темпераментными писаниями тверского монаха Акиндина. Он не только
утверждал факт узаконенной симонии в церкви, но с большой начитанностью собрал
цитаты из канонической литературы ? роковых последствиях симонии. Последствия
симонии, по Акиндину, радикальны. И поместные и вселенские соборы и ставящих и
поставляемых симониан "везде прокляша и отвергоша, ставя бо и взимая ставленное,
то уже извержен, а поставленный от изверженнаго никоеяже имать пользы от
поставленя. И приобщаяйся пречистых Таин от него, ведая (т.е. зная, какого он
поставления), с ним осудится..." "Возмет хотя и мало что от поставления, то уже
епископ не епископ, и приобщаяйся от него с ним осудится." Такие епископы уже
еретики, последователи Симона Волхва, проклятые и отверженные, и с ними нужно
разорвать. ? Тактиконе Никона Черногорца утверждалось на основании слов Афанасия
Великого: "Аще епископ или пресвитер, сущии очи церковныи, неподобно живут и
соблазняют люди, подобает изврещи их, уне есть им без них собиратися во храм
молитвенный, неже с ними воврещися, яко с Анною и Каиафою, в геенну огненную."
Так получает вид канонической доказанности отвержение иерархии и дерзание
спасаться вне церкви и священства.
Началось смелое творчество. Возникает вопрос; чисто ли оно оригинальное, имеет
ли что-нибудь от тайного богомильского предания, или в нем можно усмотреть
какое-то внешнее еретическое влияние, какую-то новую пропаганду западного
происхождения? Наука до сих пор еще не нашла на эти вопросы удовлетворительного
ответа. Из полемики св. Стефана Пермского узнаем несколько черт еретического
богословия и практики. Как еретики, отвергая иерархию, думали об обычных для
мирянина таинствах: крещении, браке, покаянии, причащении? Исповедываться они
советовали матери-сырой земле. ? этом изобретении сквозит дьячковское
начетчичество в богослужебных книгах. ? тексте древнерусских молитв на Троицкой
вечерне, напр., читаем: "И тебе, земля-мати согрешил есми душою и телом."
По-видимому, ? замене других таинств стригольники еще ничего не придумали. Св.
Стефан иначе наверное обрушился бы на них. Он обличает еретиков только в
следующих видах беспоповщины. По словам Стефана, еретики запрещали церковные
молитвы и поминания умерших: "недостоит, говорили они, над мертвыми пети, ни
поминати, ни службы творити, ни приноса приносити к церкви, ни пиров творити, ни
милостыни давати." Видимо, еретики физически не могли осуществить своего
максимализма, т.е. вырвать покойника у церкви для бесцерковного погребения, и
могли надеяться только на запрет добровольных поминальных молений. ? таком же
порядке пассивного укрывательства от церковных таинств они надеялись реализовать
свою доктрину: по возможности избегать крещения, говения и браковенчания в
церкви, или делать это по тайному богомильскому преданию наружно и обманно,
почитая такой обман вынужденным гонением со стороны церкви.
Полемические возражения еретикам, выдвинутые как в грамотах патр. Нила, так и у
Стефана Пермского, были для еретиков неубедительны, ибо и тот и другой не
отрицали факта "каких-то" узаконенных пошлин. Факт был налицо, и еретики
предпочитали свое собственное его истолкование. Формулировка патриарха звучала
так: "рукополагающих за деньги, как продающих непродаваемую благодать Всесвятого
Духа, мы полагаем в один ряд с Симоном и Македонием и прочими духоборцами....
Но, если рукополагаемые сами от себя, никем не будучи понуждаемы, часто делают
благословные расходы на свечи, на церковное вино, на обеды и на подобные
издержки, то эти траты не могут ставиться ни в какую укоризну, потому что самое
рукоположение бывает даром. Ибо иное дело взять за рукоположение и иное -
издержки на необходимые траты," Для сектантов, достаточно вчитавшихся в
каноническую литературу (Номоканон, Пандекты и пр.), такая аргументация до
крайности слаба. Напр., 90-ое правило св. Василия Великого особенно осуждает
тех, кто творит неправое дело под благовидным прикрытием добра. И другие
авторитеты предупреждают против ухищренных и лукавых перетолкований церковных
правил. Св. Стефан пробует иным методом сбить с позиции еретиков. Он не отрицает
факта всеобщности обычая ставленных пошлин. Но диалектически хочет обескуражитъ
еретиков доведением их мысли до абсурда. Он спрашивает стригольников: "если
ставленная пошлина есть по-вашему симония, а все священники ее платят, то значит
на всей земле уже нет ни одного истинного священника? Где же их взять? Ведь не
придет во второй раз Христос на землю и не сойдет ангел для посвящения кого-либо
заново?" Еретики на это могли бы сказать: "ну да, это самое мы и утверждаем:
священство истреблено."
Сектантская критика идет обычно по линии ригористической придирчивости к
слабостям среднего христианского быта и предъявляет недосягаемый идеал святости
апостольских времен. Эту моральную напряженность первых дней сектантства и
замечает Стефан Пермский. Он только старается обесценить эти плюсы привлекающего
массу морализма: "Таковы же беша еретицы: - постницы, молебницы, книжницы,
лицемерницы, пред людьми чисти творящеся. Аще бо не чисто житие их видели люди,
то кто бы веровал ереси их." Tа же строгая требовательность стригольников была
причиной и их неширокой распространенности. Но живучесть секты и упорство ее
меньшинства достойны удивления. Целое пол столетие после первой казни секта
упорно держится в псковской области и продолжает озабочивать московских
митрополитов. Особенно наличность сектантства беспокоила чувствительного и
пламенного митрополита - грека Фотия (1408-1431 г.). Около 1416 г. он узнал, что
некоторые монахи в псковских монастырях почему-то уклонялись от исповеди и
причащения. Очевидно, из докладов духовенства митрополит видел, что это не
простая небрежность, а предумышленное сопротивление церкви, параллельное явному
сектантству-стригольничеству. Митр. Фотий пишет наставительное послание к
псковским властям, священству и всем православным людям, возлагая на них долг -
возвращать сектантов на правый путь, а в случае упорства "отженуть" их от
церкви. Это "отженутие" Фотий разумел и в каноническом и в гражданском смысле.
Ссылаясь на каноны, митрополит приглашает упорствующих возмутителей мира
церковного предавать "мирским властелем" для тюремного заточения. Вероятно,
какая-то часть была арестована и заточена, а другие разбежались. Прошло 11 лет,
и митр. Фотий в 1427 г. пишет второе послание, рисует прежнюю картину и
предлагает те же меры. Псковичи опять проделали и аресты, и заключения, и
телесные наказания, и доносили митрополиту, что и скрывавшиеся еретики и вновь
захваченные проявляют удивительное упорство и нераскаянность: "на небо взирающе,
тамо Отца себе нарицают." Очевидно, по-прежнему беспоповствуют и даже в какой-то
мере противятся и государству. ? том же году Фотий пишет третье послание. ? нем
благословляет и "внешние казни," но только не смертную казнь. Но все меры
оказываются довольно безуспешными. Через два года митрополит пишет четвертое
послание. B нем подтверждает обращение к гражданским казням, но никоим образом
не к смертной казни. Это характерно для восточной богословской мысли и практики.
"Но инако," т.е. исключая смертную казнь, говорит м. Фотий, "всяко и заточеньями
приводити их в познание." После 1429 г. не находим в памятниках упоминания ?
стригольниках, как об особом сектантском обществе. ? 30-50 годах XV века русская
иерархия и русское общество были поглощены драматическим переживанием
Флорентийской унии. Но вот в 60-х гг. первый же после митр. Ионы dе fасtо
автокефальный митр. Феодосий терпит служебный крах из-за мер строгости, которые
он применил к массе духовенства. ? чем дело? Мы можем без большого риска
предполагать, это этот ригоризм объяснялся особой тревогой главы русской церкви
за престиж православия. Только что русские литературные перья воспели победный
гимн Москве - ІІІ-му Риму. А из сектантского подполья по-прежнему раздавалось
шипение ? язве симонии и падении церкви. Надо было героически почистить нравы: и
покарать случаи обычной взяточной "симонии," и двоеженства и соблазнительной
нетрезвости в духовенстве. Устранение ригористичного митр. Феодосия возвращало
церковный быт к будничным интересам русского благочестия, которое любовно
влеклось к вопросам обрядовым. ? 70-х годах при митр. Геронтии мы видим шумный
эпизод обрядового спора ? посолонном хождении. Но подспудно живет не только в
чистом сектантстве, но и среди церковных книжных людей некая тревога, питаемая
сектантскими низами, а именно - внутренняя критика нравов церковных. Под 1481
годом в летописи, так называемой Типографской, читаем необычную приписку.
Сообщая ? поставлении митр. Геронтием трех епископов: - Иоасафа Ростовского,
Герасима Коломенского и Симеона Рязанского, летописец элегически от себя
прибавляет: "Увы, увы, погибе благоверный от земли, грех ради наших, по Давиду:
спаси мя Господи, яко оскуде преподобный, яко умалишася истины от сынов
человеческих, суетная глагола кождо ко искреннему своему." Голубинский поэтому
замечает: "Этот загадочный плач может быть понимаем двояко: или, что в епископы
были поставлены люди недостойные, или что они достигли епископства путями
недостойными." Тут чувствуется эхо неумирающей стригольнической критики церкви и
беспокойства в самой церковной среде.

Ересь жидовствующих.
Тон внешнего и внутреннего критицизма, вошедший и русскую церковь через
богомильство и стригольничество, нашел для себя в конце того же XV века и в той
же свободомыслящей северо-западной части Руси, в Новгородско-Псковской области,
новую тему. ? правление митр. Филиппа в 1470 г. в Новгороде появляется ересь так
назыв. "Жидовствующих." Прививка ее заносится извне. Автономные новгородцы,
напрягавшие последние усилия, чтобы отстоять свою самостоятельность от Москвы,
пригласили к себе в 1470 г. на кормление, по сговору с польской короной,
православного киевского князя Александра Михайловича Олельковича. Князь прибыл в
Новгород со своей свитой из другого мира, с интеллигентными помощниками,
принесшими сюда идейные новинки с Запада. И еще специфичнее - новинки не
христианского Запада, а западного еврейства. ? свите князя был его лейб-медик
еврей Схария. Кроме Схарии в толпе чиновников князя называются еще два или три
еврея: Моисей Хануш и Иосиф Шмойло Скарабей... ? своем этюде ? еврейских
интеллигентских течениях того времени Панов в "Ж. М. Н. Пр." 1873 г. дал
интересную справку ? передовых свободомыслящих идеологиях мирового еврейства той
эпохи. По-видимому, данная группа евреев как раз принадлежала к такого рода
модернистам. Новгородская общественная среда могла бы, может быть, увлечься в
какой-то мере и пропагандой современного гуманизма. Но историческая случайность
подсунула застоявшимся в монотонности русским книжникам проблемы свободомыслия
под еврейским соусом. ? данном случае подход к русскому мировоззрению облегчался
традиционным интересом к библейским темам. С них разговоры и начались. Всего год
эта иностранная компания могла пробыть в Новгороде. B следующем же 1471 году
Иван III уже задушил сепаратистскую новгородскую интригу и оккупировал Новгород.
Но за год следы еврейской пропаганды глубоко вонзились в души кружка высшего
новгородского духовенства. Первенцами еврейской миссии явились протопопы Денис и
Алексей, а затем и протопоп Софийского собора Гавриил. Как показали вскоре
расследования этих увлечений, ими задеты были довольно интимные кружки почти
сплошь из одного духовенства и еще ближе - только родственники этих протопопов.
Страстный враг ереси, преп. Иосиф Волоцкий в своем "Просветителе" дает нам такой
список изобличенных: "Ивашка Максимов, зять попа Алексея, его отец поп Максим,
Гридя Клоч, Григорий Тучин, его же отец бяше в Новеграде велику власть имея (это
современный посадник Новгорода), поп Григорий, сын его Самсонка (тоже поп),
Гридя, дьяк Борисоглебский, Лавреш, Мишук Собака, зять попа Дениса - Васюк
Сухой, попы Федор и Василий Покровские, поп Яков Апостольский, Юрка Семенов,
Авдей да Степан - крылошане, поп Иван Воскресенский, диакон Макар, дьяк Самуха,
поп Наум..." почти все сплошь семьи духовенства. Судя по полемике Иосифа,
агитационным рычагом пропаганды евреев, сбивших с толку невежественных
начетчиков, была буква Ветхого Завета. И завет Бога с Авраамом, и Моисеевы
законы, и некоторые выражения учительных и пророческих книг повторяли формулу:
"это завет вечный в роды родов." Если и Христос "пришел не разрушить закон, а
исполнить," то силлогизм ? неотменности Ветхого Завета получает видимость
убедительности. Как бы то ни было, убогая мысль новгородских протопопов
свихнулась на этом силлогизме. Полемисту Иосифу приходилось пространно
доказывать азбучную богословскую истину ? преходящем значении Ветхого Завета. По
свидетельству полемиста, воспылавшие страстью религиозной революции протопопы
Денис и Алексей обратили в свою новую веру и своих жен и детей. Родственный,
профессионально-семейный характер сектантства бросается в глаза. Алексей и Денис
хотели даже обрезаться, но сами ересеучители удержали их от этого, чтобы для
сыска государственного не было осязательных доказательств. По всем признакам все
дело принципиально было поставлено, как секретный заговор. Самому пылкому
неофиту, протопопу Алексею, позволено было только переименоваться в Авраама, а
жене его в Сарру. Целых десять лет удалось секте сохранить свой конспиративный
быт. Из городов секта распространилась по новгородской области. Перекочевала и в
Москву, где еще просуществовала в тайне новых семь лет, пока наконец не была
открыта властями. Такое искусство конспирации не в духе экспансивного
славяно-русского темперамента. Напрашивается гипотеза, что секретный характер
нового еретического сообщества составлял основную черту его конституции. Если
первым тайным сообществом, проникшим в историю русской духовной культуры, должны
быть признаны Павликиане-Богомилы, соблюдшие свое тайное предание вплоть до XVII
и XVIII веков, когда они почти открыто превратились в секты хлыстов и скопцов,
то вторым по времени тайным обществом уже не восточного, а западного
происхождения, надо признать наших жидовствующих.
Специалистам по истории тайных обществ в Европе предстоит разгадать: к какой
разновидности последних принадлежала кучка свободомыслящих евреев, нашедшая в
конце XV века усердных учеников в нашем Новгороде?
? конце 1479 г. завоеватель Новгорода Иван III сам прибыл туда и был очарован
талантами и обходительностью хитрых вольнодумцев-протопопов. Он решил перевести
их в свою столицу. Алексея он сделал протопопом Успенского собора, а Дениса -
Архангельского. Надо думать, что этот почетный перевод - не единоличный вымысел
великого князя, а подсказан ему самим тайным союзом жидовствующих, московская
ветвь которых завелась уже при самом дворе Ивана III и возглавлялась его
министром иностранных дел, дьяком Посольского Приказа, Феодором Васильевичем
Курицыным. Курицын только что вернулся из длительного посольства в Венгрии, где,
вероятно, и посвящен был в модное тайное общество, интерес которого был далеко
шире только иудейской пропаганды. Если попов соблазняла эмансипация от церковной
ортодоксии, то людей светских, как дьяк Курицын, увлекала эмансипация от
средневекового церковного мировоззрения вообще. Нечто подобное соблазнам
нынешней теософии. Это был псевдо-гносис, псевдо-наука и псевдо-магия. Как
увидим, литература жидовствующих была главным образом астрологическая.
Характерно, что агентами тайной пропаганды в Новгороде сделаны были священники,
как духовные повелители совести своих духовных детей. Когда архиепископ
Новгородский Геннадий, напуганный открытием ереси, начал осведомлять своих
собратий - архиереев, то в 1489 г. он писал Иоасафу архиепископу Ростовскому:
"Tа прелесть здеся распростерлася не токмо во граде, но и по селам. А все от
попов, которые еретики становилися в попы: да того ради и в попы ся ставят,
чтобы кого, как мощно, в свою ересь привести занеж уже дети духовные имут
держати." ? Москве, как вскрылось потом, совращения по линии церковной иерархии
по-прежнему продолжались. Но здесь расширилось через Курицына и светское крыло
ереси. За министром пошли и статс-секретари, дьяки велик. князя, Истома и
Сверчок, купец Семен Кленов и тогдашний интеллигент по профессии, книжный
переписчик и сам владевший пером, Иван или Ивашка Черный. Все было шито-крыто до
1487 г., когда в Новгороде конспирация провалилась, как говорится "по пьяному
делу." Геннадий повествует: "от жидовина распростерлась ересь в Новгородской
земле, а держали ее тайно, да потом почали урекатись вопьяне, и аз послышав
то..." начал розыск. На несчастье Геннадия его ревность не нашла, как следовало
бы быть при нормальном положении дел, усердного отклика у старого митрополита
Геронтия, который через два года и умер. Геронтий не любил Геннадия. Геннадий в
сане архимандрита Чудова монастыря переспорил Геронтия в распре из-за хождения
"посолонь." Геронтий в 1482 г. отомстил Геннадию за питье в его монастыре
Богоявленской воды в сочельник, случившийся в Воскресенье, после еды. Митрополит
за это непослушание садил Геннадия в оковах в ледник под своей палатой. Вел.
князь "отпечаловал" его и через два года возвел в архиепископы. Теперь Геннадий
не без злорадства узнал, что ересь опирается собственно на Москву, т.е.
гнездится около самого митр. Геронтия. Донося вел. князю об открытии ереси в
Новгороде, Геннадий получил ответ не от митрополита, а только от великого же
князя и то не без двусмысленности: "того беречи, чтоб то лихо в земли не
распростерлося." Между тем лихо было у самого вел. князя во дворце.
Геннадий при своем обыске неожиданно для себя узнал об ереси очень немногое. Его
удивило упорное запирательство, эта хорошо усвоенная дисциплина тайного
общества. Надломился, раскаялся, один из еретиков, поп Наум и сообщил нечто и ?
доктрине, и ? культе. Принес книги, по которым молились еретики. ? послании к
епископу Прохору Сарскому Геннадий сообщает: "послал есмя грамоту да и подлинник
к митрополиту, что поп Наум сказывал, да и тетрадь, по чему они молились
по-жидовски, и ты там узришь все, что ся как ни чинило и как превращены псалмы
на их обычаи. И только бы поп Наум не положил покаяния да и в христианство опять
не захотел, ино как бы мощно уведати?" Что общество было конспиративное, видно
из того, что поп Наум при всей решительности своего покаяния не мог никого
назвать из сообщников, кроме четырех человек: двух священников и двух дьячков.
Геннадий всех их арестовал и довольно наивно выдал их на поруки людей надежных.
Но они немедленно предали своих поручителей и утекли в Москву. Явно, что
конспирация их обнадеживала и придавала большую смелость. Протекция в Москве и
новое укрывательство были обеспечены. Преп. Иосиф говорит: "толико же
дерзновение тогда имяху к державному поп Алексей и Федор Курицын яко никто же
ин." Нельзя не признать удивительности и загадочности этой конфиденциальности
великого князя к попу Алексею. Никаких особых церковно-важных мотивов, связующих
московского великого князя с новгородским попом и придумать нельзя, кроме
дурмана чар тайного общества. Чутье подсказало Геннадию, что Москва саботирует,
если не замалчивает столь тревожный материал, доверенный им авторитету
державного. Геннадий потом выражался, что "обыск чинился не крепко." Это и
побудило его вести окольную агитацию среди других епархиальных собратий:
сохранились его послания Нифонту Суздальскому, Филофею Пермскому, Прохору
Сарскому и Иоасафу Ростовскому. Однако шум, произведенный Геннадием, вынудил
Москву в 1488 году иметь соборное суждение ? выловленных в Москве трех, бежавших
из Новгорода еретиках: двух священниках и одном дьячке. Тех самых, что "пьяны
поругалися святым иконам." По соборном суждении великий князь приказал их "бить
по торгу кнутом" и послать обратно в Новгород; там собрать местный собор и, если
виновные не покаются, то передать их новгородским наместникам для новой
"градской казни" и продолжать розыск. Кто будет подлежать только церковной каре,
того поручать архиепископу, а кто достоин "по правилам градской казни," тех
поручать наместникам для наказаний "по их рассуждению." Геннадий признается, что
это дало ему право вести розыск "накрепко." Кто из допрашиваемых признавались и
"свои действа писали на себя сами своими руками," архиепископ милостиво
воссоединял с церковью, заставляя лишь проходить по ступеням дисциплины
покаяния, т.е. молиться сначала только в притворе храма. Упорствующих сдавал
наместникам для внешних наказаний. Геннадий понимал, что эта отсылка виновных и
изобличенных в Новгород есть нежелание Москвы решительно бороться со злом.
Геннадий справедливо упрекал Москву, что там "конца еретикам не учинили." Для
заметания следов пустили даже слух, что будто бы Геннадий не заботится об
истреблении ереси. Нечестный прием слагать с больной головы на здоровую. Преп.
Иосиф, как москвич, заражен был этим провокационным слухом. Он упрекал Геннадия,
якобы тот "не показал ? деле не малого попечения." Наоборот, прав Геннадий, пиша
Иоасафу Ростовскому ? Москве: "положили то дело ни за что, как бы Новгород с
Москвою не едино православие." Геннадий, конечно, понимал, что некоторые из
покаявшихся перед ним и опять бежавших в Москву и обратившихся в жидовство
бежали не спроста. Поп Алексей и Курицын держали еще в своих руках ум и сердце
самого великого князя. Геннадий писал спустя два года, объясняя усиление
еретичества: "Стала та беда с тех мест, как Курицын из Угорские земли приехал,
да отселе еретики бежали на Москву... да он то у них печальник." Посланный в
Венгрию в 1482 г. Курицын пробыл там около четырех лет. Зная языки немецкий,
венгерский, польский и даже греческий, Курицын мог завязать там очень близкие
связи идейного характера и даже посвятиться в тайное общество. Не исключена
возможность, что Курицын воспринял какие-то идеи и непосредственно от известного
нам ересиарха Схарии. Международный агитатор модернистского еврейского
свободомыслия не мог помириться с насильственным отрывом от русской почвы, где
его проповедь возымела столь неожиданный успех. Изгнанный обстоятельствами из
Новгорода и, конечно, имея конспиративные сведения ? тайном росте посеянной им
жатвы, он мог мечтать вернуться в русскую землю, так сказать, с новым паспортом,
а именно, с паспортом купца из крымской Кафы (Феодосии). Судьба свела Курицына
со Схарией у Крымского хана Менгли-Гирея. Из Венгрии Курицын около 1485 г.
должен был проехать в Крым, а на пути был взят в плен турками. По ходатайству и
венгерского короля и крымского хана Менгли-Гирея, он был освобожден и вернулся к
1486 г. в Москву. Московский великий князь Иван III через специального посла
благодарил хана за помощь в освобождении Курицына. По-видимому, сам Курицын из
Крыма привез вел. кн. просьбу от еврея "Захарии или Скары" ? дозволении ему
переехать и поселиться в Москве. Великий князь на это согласился и со следующим
посольством к Менгли-Гирею в 1487-88 гг. Димитрия Васильевича Шеина вручил
последнему письменное приглашение Захарии-Скаре пожаловать в Москву. Что Скара
был ересиарх Скария, видно из полемического сочинения инока Саввы против ереси
жидовствующих. ? предисловии к нему Савва обращается к Шеину с увещанием -
отбросить все неправые мысли, полученные им в Крыму от Скары: "И ты, господине
Димитрей," пишет Савва, "коли был еси послом и говорил еси с тем жидовином с
Захариею со Скарою. И я, господине Димитрий, молюся тебе: что если от него
слышал словеса добры или худы, то пожалуй, господине, отложи их от сердца своего
и от уст своих, якоже некое скаредие." По всем признакам Схария не нашел нужным
воспользоваться щедрым дозволением Москозского князя, не переселился сам в
Москву, но пользовался появлениями московских послов в крымской Кафе, чтобы
подавлять их чарами своей агитации. Курицын, если и не ученик Схарии, то коллега
и собрат по модному европейскому вольнодумству. По-видимому, из пропагандной
ревности Курицын притащил какого-то угрянина Mаpтынку, каковой и подвизался у
него в салоне, критикуя православие. Угрянин мог быть и карпато-руссом, уже
владеюшим для целей агитации родным ему русским языком. С 1480 г. в Москве
сидели блюстители жидовства, протопопы Алексей и Денис, но, конечно, не эти
доморощенные малообразованные провинциалы были мозгом еретичества, а человек
широкого европейского горизонта, Федор Курицын.
28.V.1489 г. скончался митрополит Геронтий. Почти через полтора только года
(26.IX.1490 г.) был подыскан и поставлен ему преемник. Такую загадочную
проволочку можно объяснить засильем при дворе великого князя еретической
интриги. И это оправдывается появлением на митрополичьем троне личности, угодной
еретикам. Tо был архимандрит Симонова монастыря, Зосима, бывший чиновник
великокняжеской канцелярии из фамилии Бородатых. Иосиф Волоколамский приписывает
совращение в жидовство Зосимы протопопу Алексию, якобы Алексий "своим
волхвованием подойде Державнаго, да поставит на престоле святительском скверного
сосуда сатанина, его же он напои яда жидовского." По иронии судьбы именно
Зосима, тотчас же по вступлении на кафедру, вынужден был соборно осудить
еретиков. Активная работа Геннадия Новгородского неотложно вынуждала к этому.
Геннадий воспользовался своим правом не давать разрешения на избрание нового
епископа на освободившуюся Коломенскую кафедру из опасения, что в данных
условиях может быть по ошибке избран и тайный еретик. Это было в послании
Геннадия собору довольно прозрачным намеком на то, что на митрополичьей кафедре
уже случилось такое несчастье. Таким образом, Геннадий до известной степени
терроризовал и митрополита Зосиму, и великого князя. Последний распорядился,
чтобы собор 1490 г. провел дело осуждения еретиков. И собор действительно
безотлагательно состоялся, всего 21 день спустя после поставления митр.
Зосимы-17.X. 1490 г. Еретики все-таки достигли того, что соборное осуждение не
было радикальным. Геннадий требовал розыска и осуждения решительно всех
еретиков. А великий князь приказал окончить дело только ? тех новгородских
еретиках, которые фигурировали в розыске Геннадия. К ним присоединили еще двух
лиц, которых очевидно уже никак нельзя было укрыть. Протопоп Алексей только что
умер. Теперь изобличен был его двойник, протопоп Денис и чернец Захар, которого
Геннадий изобличил как стригольника. Летопись сообщает нам, что еще до подписи
соборного приговора прибывшие в Москву епископы не пожелали сослужить в
Архангельском соборе вместе с Денисом и с позором изгнали его из алтаря "изыде,
человече, из святого алтаря, не достоин еси соборне служити со святыми
епископами. Пришли на вас речи неподобныя еще при Геронтии, митрополите всея
Руси, и не на одного убо тебя, да и списки ваших дел и грамоты Геннадия,
архиепископа новгородскаго на вас пришли." По розыску Геннадия, игумен Немчинова
монастыря Холмского округа Псковской области Захар три года не причащался и
запрещал причащаться и своим монахам: "а у кого - деи ся причащати? Попы - деи
по мзде ставлены... коли - деи в Царьград ходил есть митрополит ставитися, и он
- деи патриарху деньги давал, а ныне - деи он боярам посулу дает тайно; ино -
деи у кого причащатися?" Из этого именно Геннадий и "познал, что стригольник."
Очевидно, и Геннадию было привычно думать, что стригольники все еще водятся в
Новгородской земле. Так смыкаются хронологически две ереси, да и по существу
образуют единый фронт против церкви. Захар, легко наказанный Геннадием просто
ссылкой в другой монастырь, бежал в Москву, ставшую покровительницей
вольнодумства, и оттуда рассылал агитационные письма по разным местам, браня в
них самого Геннадия еретиком.
Странный либерализм Москвы проистекал от временной "диктатуры сердца" Ф.
Курицына. Чарами его секретного салона увлекался сам вел. князь и его невестка,
вдова рано умершего его старшего сына, Елена Стефановна Волошанка. Лукавым
прикрытием их свободомыслию служила идеалистическая проповедь свободной
религиозной совести целой аскетической школы так наз. заволжских старцев - этих
русских исихастов. Геннадий призывал к беспощадному истреблению еретиков. У
Геннадия в этом вопросе были прямые инструкторы с латинского Запада. Годами
помогал ему в работе по собиранию и переводу на церковно-славянский язык
библейских текстов хорватский монах, доминиканец Вениамин, прибывший в Новгород
в сопровождении какой-то торговой компании. Сам Геннадий указывает совершенно
конкретно прямой источник, откуда он получил вдохновение к физическим казням
еретиков. ? 1486 г. в Москву проезжал через Псков и Новгород посол австрийского
императора Николай Поппель (фамилия русская). Он рассказал Геннадию про
испанскую инквизицию и вызвал этим его сочувствие. ? письме к новому митрополиту
Зосиме перед собором Геннадий пишет: "Да, еще люди у нас простые, не умеют по
обычным книгам говорити: таки бы ? вере никаких речей с ними не плодили; токмо
того для учинити собор, что их казнити, жечи да вешати... А ты, господин отец
наш, сыну своему великому князю накрепко ? том вспоминай, понеже должно ти есть.
А только, государь наш, сын твой князь великий, того не обыщет, а тех не казнит,
ино как ему с своей земли та соромота свести? Ано фрязове по своей вере какову
крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про Шпанскаго короля (Фердинанда II
Католика), как он свою очистил землю, и аз с тех речей и список к тебе послал. И
ты бы, господине, великому князю ? том пристойно говорил, не токмо спасения ради
его, но и чести для государя великаго князя." Так, по инициативе Геннадия на
соборе 1490 г. встал в ясной форме пререкаемый вопрос ? казни еретиков. Этому,
чуждому духу Востока, идеалу костров инквизиции противостояли на соборе не
только интриги двора и друзей ереси, но и безупречные идеалистические фигуры
вождей заволжских старцев, присутствовавших лично на соборе, преп. Нила Сорского
и игумена Паисия Ярославова. Протокол собора попутно дает знать нам, что состав
его был, по древне-русскому обыкновению, не узко епископский. Тут
присутствовали: "протопопы, священники, диаконы и весь священнический собор
русской митрополии." Что собор в наказаниях еретиков не пошел по стопам
Геннадия, это не вызывает недоумения. Не в духе и не в характере русской
религиозности физические казни за веру. Недоумение вызывает другая сторона дела.
После столь великого шума, поднятого около дела открытия ереси,
судебно-следственная сеть во всем Новгороде и Москве могла выловить
всего-навсего только девять человек, и то почти исключительно духовных лиц, и
при том связанных между собой семейным родством. Преп. Иосиф, со включением
инока Захара-стригольника, перечисляет поименно всего только девять лиц:
протопопа Гавриила, попа Дениса, Максима попа Ивановского, Василия попа
Покровского, Макария диакона Никольского, Гридьку диака Борисо-Глебского,
Васюка, зятя Денисова, Самуху диакона Никольского. Характерно, что вся эта
группа, кроме своей профессиональной связанности, проявила на соборе еще и
удивительную силу упорств и невыдачи друг друга, т.е. как-будто были они связаны
клятвой конспирации и даже, по-видимому, симулировали коллективное
умопомешательство. Протокол говорит: "И быша яко во иступлении ума." Собор,
согласно с волей великого князя, и этих немногих виновных присудил только к
заточению и к покаянию. Но, желая дать некоторое удовлетворение и ревнующему
Геннадию, осужденных лиц для окончательного наказания по усмотрению последнего
отправили обратно в Новгород. Геннадий действительно устроил им некоторое особое
истязание в стиле подражания западной инквизиции. За сорок верст до Новгорода
люди Геннадия встретили арестантов, посадили их на коней лицом к хвосту лошадей,
за который всадники должны были держаться. На головы надели берестяные колпаки с
мочальными кистями и с надписью "се есть сатанино воинство." Когда кавалькада
прибыла на городскую площадь, то шлемы были зажжены на головах еретиков, и сверх
того некоторые из осужденных были еще биты публично, затем заключены в
заточение. Очевидно, не строгое, если вскоре все разбежались. Новгородская
летопись выражается так: "Геннадий владыка одних еретиков велел жечи на
Духовском поле, иных торговой казни преда, а иных в заточение посла, а иные в
Литву сбежали, а иные в немцы." Преп. Иосиф поясняет эту возможность убега опять
обманом властей и притворством. Еретики цинично практиковали методы секретных
обществ. Обманули они этим Геннадия. Препод. Иосиф выражается так: "они же
убояшася казни и начаша каятися вси, архиеп. же Геннадий ят веру покаянию их,
даст им ослабу и, яко прияша ослабу, и абие вси на бегство устремишася, инии в
Литву, и инии в немцы и во иные грады." Опять дружный сговор, сознательный метод
обмана властей. Не похоже на обычную русскую анархичность.
Неискренняя линия самой власти свела почти на нет всю инквизиторскую ревность
архиеп. Геннадия. При дворе царил Федор Курицын. Церковь возглавлял Зосима.
Ересь не только не замирала, но, можно сказать, пышно цвела и распространялась.
Препод. Иосиф, сообщая об особой близости Курицына и протопопа Алексея к
великому князю, поясняет: "звездо-законию бо прилежаху и многим баснотворениям и
астрологы и чародейству и чернокнижию." Приведенные слова указывают и на
эволюцию ереси и на ее широкий круг идей, далеко уходящий от первоначального
вопроса ? конфликте между Новым и Ветхим Заветом. При московском дворе, как и
подобало тогдашним интеллигентам высшей марки, в моде были астрология и магия,
вместе с соблазнами псевдонаучной ревизии всего старого, средневекового
мировоззрения. Ни ? каком обрезании и речи не могло быть. Это просто широкое
интеллигентское вольнодумство, соблазны просветительства и власть моды. Позднее,
в XVI в. Зиновий инок Отенский говорит: "мнози от вельмож и от чиновных великого
князя в ересь поползошася." При таких туманных очертаниях доктринального
содержания ереси, она переходила уже незаметно из замкнутых салонов избранных и
в сравнительно широкие круги, близкие к ним.
Преемником отошедшего в сторону и вскоре скончавшегося архиеп. Геннадия по
расследованию еретической отравы явился в эту пору еще более пламенный ревнитель
и интеллектуально более подготовленный, чем Геннадий, к идейному разгрому ереси.
Это был близкий ко Двору по своему положению, знаменитый игумен почти
подмосковного Волоколамкого монастыря, Иосиф Санин. Он был достаточно осторожен
в своей тактике подавления ереси. Он заботливо собрал большой полемический
материал против всех сторон нового лжеучения, что и составило содержание его
объемистой книги "Просветитель." Не без зоркого цензорского глаза Иосифа
собирался обвинительный материал у сочувствующих игумену иерархов против
еретичествующего митрополита и против временщика Курицына. Хотя от митр. Зосимы
и сохранилось краткое поучение против ереси жидовствующих, что он обязан был
сделать в связи с проведенным им собором в 1490 г., но все-таки сознательных
ревнителей православия этим нельзя было обмануть. Слабовольный, нетрезвый и
распущенный митр. Зосима вызывал неудержимую критику своей недостойной персоной.
Он свирепствовал в своих карах: отлучал от причастия своих обвинителей, на
священников налагал запрещения, на светских людей жаловался князю, и тот
заключал виновных в тюрьму за клеветы на высокую особу митрополита. Скандал был
для ревнителей православия по существу грандиозный. Только что утвердились в
мысли, что Москва единственный оплот православия во всем мире, III Рим, и вдруг
во главе ее - еретик. Зосима продержался на митрополии более 3-х с половиной
лет. Наконец, моральная цензура ревнителей вынудила Зосиму покинуть свой высокий
пост. Официальная "Степенная Книга" выражается глухо: - "за некое преткновение."
Никоновская Летопись под 1494 г. пишет: "тояж весны, мая 17, митр. Зосима
оставил митрополию не своею волею, но непомернаго пития держашесь и тако сниде в
келлию на Симонов, а оттоле к Троице в Сергиев монастырь." Архиеп. Геннадий
официально выражается так: "о. Зосима митрополит ради немощи оставил стол
русския митрополии и, пришед в святую великую соборную церковь, пред всеми
омофор свой на престоле положил и свидетеля на то Господа Бога нарицая, яко
невозможно ему ктому святительская действовати, ни митрополитом нарицатися, и
отойде в монастырь в смиренное иноческое жительство." Зосима рисуется вообще
слабым, пьяным, безвольно опустившимся человеком, который за эту пассивность и
податливость и был проведен на высокий пост, чтобы служить заслоном для ереси.
Он, как пассивное зеркало, отражал в себе весь теоретический и моральный
комплекс ереси. Ересь была астрологическим псевдо-гносисом, диалектически
ведущим примитивных древнерусских начетчиков к отрицанию православных догматов и
срыву в нравственный либертинизм. Преп. Иосиф свидетельствует, что подпивший
Зосима кощунственно болтал: "а что то царство небесное, а что то второе
пришествие, а что то воскресение мертвых? А ничего того несть - умер кто, то и
умер, по та места и был!" Прибавляя к этому еще содомский грех, не случайно
модный в вольнодумную эпоху ренессанса, с запозданием докатившегося до Москвы,
уже зараженной извращением и от Востока во времена татарщины, получаем в лице
Зосимы законченный тип опустившегося московского "интеллигента" - вольнодумца.
Опять не случайно, между удалением Зосимы в мае 1494 г. и возведением в
митрополиты игумена Троицкого монастыря Симона в сентябре 1495 года, протекло
новых полтора года. Очевидно, придворная интрига жидовствуюших высматривала для
себя нового безопасного кандидата. Но в данном случае еретики успеха не имели.
Симон оказался православным, но отрицательно он был приемлем тем, что не начал
своей деятельности с истребления ереси. Федор Курицын по-прежнему проводил на
церковные места своих людей. Игуменом в Новгородский Юрьев монастырь поставлен
был Кассиан, изобличенный в ереси и казненный через десять лет позднее. Он был
родным братом Ивана (Ивашки) Черного. Последний был настолько ревностным
жидовствующим, что даже принял обрезание и специально ездил в Литву для каких-то
связей и инструкций у живших там свободомыслящих евреев и беглецов из
Новгородской и Московской Руси. Но Курицын умер вскоре после 1497 г., и
поджидавший возможности приближения к великому князю преп. Иосиф Волоколамский,
наконец, вместе с митр. Симоном дождались перелома в настроениях великого князя
и придворных сфер. И вот преп. Иосиф свидетельствует, что великий князь с 1503
г. начинает доверительно и покаянно исповедываться ему в своем ошибочном
попустительстве еретикам. ? письме к одному архимандриту Иосиф сообщает: "Коли,
господине, был есми на Москве, ино господине, государь, наш князь великий Иван
Васильевич всея Руси говорил со мною наедине ? церковных делах, да после того
почал говорити ? новгородских еретиках, да молвил так: "и яз деи - ведал
новгородских еретиков и ты меня прости в том." ? другой связи, в разговоре с
Иосифом великий князь несколько уточнял свои признания: "и яз деи ведал их,
ересь их, да и сказал ему, которую держал Алексей протопоп ересь и котору держал
Федор Курицын." Даже великому князю, как пассивному только слушателю еретических
разговоров, было ясно, что ересь была некоторого рода идейной мешаниной
разнообразных материй и личных оттенков: одних привлекала к себе первоначальная
исходная богословская проблема об обязательности Ветхого Завета, т.е. узкое
жидовство, а других астрология и новое общее миропонимание. Tо и другое все-таки
вело свое начало от ересиарха Схарии, которого преп. Иосиф так и характеризует:
"Сей бяше диаволов сосуд и изучен всякому злодейства изобретению, чародейству же
и чернокнижию, звездозаконию же и астрологи."
Начальные годы XVI века, 1503, 1505 гг., отмечаются рядом церковных соборов в
Москве, обсуждающих жгучие вопросы, возбужденные все еще не расследованной до
конца и не ликвидированной ересью: вопрос ? вмешательстве государства в
церковные дела и ? гражданской казни еретиков, вопрос ? религиозном праве церкви
и монашества владеть материальными богатствами и землями, вопрос ? монастырских
уставах, ? так назыв. стяжательстве и нестяжательстве. Постепенное осознание
серьезной ответственности за все эти вопросы заставило придворные сферы более
трезво взглянуть на отраву еретичества и согласиться на его истребление...
Приблизившийся теперь к великому князю Иосиф Волоколамский, написавший уже
своего "Просветителя," в ряде бесед с ним удостоился выслушать покаянное
признание великого князя, который просил у Иосифа прощения в том, что он долго
терпел ереси. Говорил Иосифу, что он уже просил такого же прощения и у других
владык, и они ему уже прощение дали. Хотя заволжские богословы Паисий и Нил были
по-прежнему против физических казней еретиков, но вместе с Иосифом и митрополит,
и большинство епископов, склонились, как и Геннадий Новгородский, к оправданию
смертной казни. К собору в конце 1504 г. великий князь приказал обыскать по всем
городам и привести в Москву вождей ереси. Опять пред нами фигурирует очень малое
число имен, но за ними все-таки подразумевается и какая-то, пусть
немногочисленная, безличная "масса." Летопись выражается так: "Тояже зимы князь
великий Иван Васильевич и сын его князь великий Василий Иванович всея Русии со
отцем своим, с Симоном митрополитом, и с епископы и с всем собором обыскаша
еретиков и велеша лихих смертною казнью казнити. И сожгоша в клетке дьяка Волка
Курицына, да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова декабря 27-го, а Некрасу
Руковову повелеша языка урезати и в Новегороде в Великом сожгоша его. Тоеже зимы
архимандрита Кассиана Юрьевскаго сожгоша и брата его (Ивашку Чернаго) и иных
многих (?) еретиков сожгоша, а ных в заточение послаша, а иных по монастырем."
Ересь этими решительными мерами, как некое хотя бы тайно организованное целое,
была раздавлена. Но, конечно, как и после казни стригольников, не были погашены
бродильные идеи, посеянные в более широких кругах. Во всяком случае, если не
сама ересь, то возбужденные ликвидацией ее богословские вопросы не давали покоя
церковному мнению. Последнее ждало мотивированного ответа на вопрос ?
целесообразности покаянной дисциплины, примененной собором к относительному
"множеству" второстепенных еретиков. Большинство из них, как и можно было
ожидать, немедленно начали каяться. Церковь заспорила: как после бывшего
горького опыта расценивать такие покаяния? Преп. Иосиф, представитель
большинства, утверждал, что покаяние это притворно, и самая вина кающихся
тяжелее, чем ересь. Он квалифицировал ее не как ересь, а как полное
отступничество от христианства. Сначала в предчувствии своей смерти великий кн.
Иван III склонен был прислушаться к голосу заволжцев и амнистировал многих
кающихся. Но вступивший на престол сын его, Василий Иванович, был человек уже
новых настроений, чуждый потерявшим моду соблазнам вольнодумства. Он "обыскал и
управил" и вновь вернул в заточение отпущенных. Вскоре к нему лично приблизился
ученик преподобного Нила Сорского, вельможный и случайный постриженник в
монашество Вассиан Патрикеев - Косой, и тот склонил князя дать свободу кающимся.
Однако, партия Иосифа вновь добилась соборного постановления возвратить
отпущенных опять в заточение - с предписанием: "быть им неисходными до кончины
живота их."
Вопрос ? казни еретиков был только одним из резко поставленных пред русским
сознанием больших вопросов, которые подняты были сложным еретическим брожением,
неслучайно параллельным современному общеевропейскому предреформационному и
реформационному кризису. Нельзя сводить выяснение сути ереси жидовствующих к
одному только узкому тезису юдаизма, как это делает Голубинский. Бесспорно, что
для некоторой, и, может быть, самой первоначальной группы жидовствующих именно в
Новгороде, как свидетельствует преп. Иосиф, возврат к Ветхому Завету был
наиболее интригующим догматом. Если Мессия еще не пришел, если и Христос не
воскресал, то Ветхий Завет обязателен. Оттого, утверждает Иосиф, еретики "всегда
собирающеся тайно на всех местах, идеже кто обреташеся, и жертвы жидовския жряху
и пасху жидовскую и праздники жидовские творяху." Поскольку и у евреев со
времени разрушения Иерусалимского храма в 164 г. по Р.X. культ кровавых жертв
фактически упразднен, кроме обряда ритуального выпускания крови при убиении
животных в пищу, постольку и здесь надо понимать слова преп. Иосифа только в
применении к жертвам бескровным, т.е. ритуальным блюдам субботним и пасхальным.
От обязательной практики обрезания сами ересиархи удержали ярых первых
прозелитов. И обрезание практиковалось только некоторыми, особенно зарвавшимися
энтузиастами. Евреев никогда не привлекало полное обращение гоев в юдаизм.
Иудейство закрепилось на первобытном, этнически замкнутом, кровном национализме.
Еще из эпохи новозаветной нам известна иудейская практика задерживания
прозелитов на предварительной ступени "пришельцев врат," верующих третьего
разряда, а не "пришельцев правды," удостоенных и обрезания. ? данном случае
пропаганда иудеев, принадлежавших к своему свободомыслящему меньшинству, была,
главным образом, заинтересована в отрицательном результате, в расшатывании
русской православной стойкости во имя какого угодно вольномыслия. Это и
психологически было более верно рассчитано. Резкая замена христианства только
иудейством была бы для русских людей того времени наиболее загадочной и
необъяснимой. Теперь же, на фоне общеевропейского перехода от средневекового к
новому мировоззрению, широкое свободомыслие наиболее отвечало запросам момента.
Неопределенность и пестрота еретических доктрин сознавалась и самими участниками
их интимных и салонных разговоров. Великий князь, каясь Иосифу, говорил: "И аз
де и ведал их, ересь их, да и сказал ему, которую держал Алексей протопоп ересь
и которую держал Федор Курицын." Да и ? самом Схарии, как мы видели, Иосиф
говорит, как об астрологе и чернокнижнике. Таким образом, тезис ? неотменяемости
Ветхого Завета, который особенно привлек внимание полемиста Иосифа,
действительно занимает свое место в пропаганде, но не столь исключительное, как
это казалось Иосифу. Можно себе представить, как поражались и сбивались с толку
примитивные неискушенные в теоретических дискуссиях головы простых новгородских
начетчиков. С одной стороны, первая и большая заповедь закона ? единстве
Божества, а с другой - христианская Св. Троица. С одной стороны апостол Иоанн Б.
давно утверждал, что уже "последняя година есть," а вот второго пришествия
полторы тысячи лет нет как нет. И из св. отцов Ефрем Сирин в конце IV в. писал
"се грядет Господь судити живым и мертвым," и вот более тысячи лет это не
исполняется. Даже и современные нам, не вышколенные умы могут теряться перед
такими вопросами. Такого рода психологическое расшатывание для начала было
подобно распахиванию почвы, в которую всеивались модные астрологические
доктрины. ? Федоре Курицыне и протопопе Алексее Иосиф сообщает: "звездозаконию
бо прилежаху и многим баснотворениям, и астрологи, я чародейству, и чернокнижию,
сего ради мнози к ним уклонишася и погрязоша в глубине отступления."
Магия и чернокнижие в свою очередь были тоже привлекательной приманкой, как
всякая сфера чудесного, для людей мало книжных и просто невежественных, после
чего люди становились податливы на всякого рода критицизм и рационализм в
реформационном духе. Сам же Иосиф Волоколамский, преувеличивающий роль
юдаистической догматики в этом движении, признает в нем доктринальную пестроту и
приспособительное многообразие. Зачинщики ереси по его словам: "их же видяху
благоразумных и писания божественные ведящих, тех еще в жидовство не смеюще
приводити, но некия главизны божественнаго писания Ветхаго же Завета и Новаго
накриво сказующе и к своей ереси прехытряюще, и баснословия некая и
звездозакония учаху, и по звездам смотрити и строити рожение и житие
человеческое, а писание божественное презирати, яко ничтоже суще и непотребно
суще человеком; простейших же на жидовство учаху: аще кто и не отступи в
жидовство, то мнози научишася от них писания божественная укоряти." Таким
образом, характерной для ереси чертой является соблазн общего вольнодумства;
ослепление примитивов новинками рационализма и неведомого им дотоле якобы
научного знания. Это типичное переживание европейского человека, вырывавшегося
из средневековья в жизнерадостный светлый мир Возрождения. Первый же борец
против жидовства, архиеп. Геннадий, обращаясь к собору 1490 г., предупреждает,
что людям, неосведомленным в новой литературе, опасно состязаться с
жидовствующими на теоретической почве. ? самой богословской области Геннадий
признает свою отсталость по части патрологической письменности. У еретиков
оказываются христианские писатели в лучших собраниях, чем у Геннадия. У них же
имеется и богатая литература опровержений христианства иудейскими полемистами.
Весь идеологический комплекс рационалистического критицизма, по свидетельству
Иосифа, порождал ряд отрицаний типично реформационного характера. Еретики
отрицали: видимую церковь, монашество, культ икон и мощей. Это была уже тень
реформации, осенившая своим крылом смежную с Западной Европой часть древней
Руси. ? комплекс психологии Ренессанса входил и либертинизм нравственный. Иосиф,
не без достаточных оснований, характеризует наших жидовствующих, как с цепи
сорвавшихся либертинистов. Они, по его словам, "упивались, объедались и
сквернились блудом."
Как общество тайное, движение жидовствующих не могло быть движением массовым. По
признаку секретности оно было по своему аристократично. Разбираясь критически в
противоречиях свидетельств Иосифа, можно из них же извлечь твердые данные по
вопросу ? широте жидовствующей пропаганды. Иосиф пишет: "толики души погубиша,
их же и исчести не мощно"; или: "отведоша от церкви множество несведомо." А
параллельно с этим Иосиф в письме к духовнику великого князя говорит: "и только
бы государь восхотел их искоренити, ино бы вскоре искоренил, - поймал двух или
трех еретиков, и они всех скажут." Выходит, еретиков только кучка, а не масса.
Это и сообразно с природой тайного общества. Да и после соборного суда 1504 года
в Волоколамский монастырь посылается на покаяние всего один еретик. Но около
тайного ядра рождалась и некая широкая периферия с соблазнами более туманными и
неопределенными, скорее всего по части астрологии и оккультных знаний. Сам же
Иосиф пишет: "аше кто и не отступи в жидовство, то мнози научишеся от них
писания божественная укаряти и на торжищах и в домах ? вере любопрения творяху и
сомнения имеяху." Характерность этих периферических тем для жидовствующей
пропаганды подтверждается и сохранившимися остатками истребленной литературы
самих жидовствующих, и полемической, и апологетической литературой, переводной и
оригинальной, направленной против них.

* * *
? интересах жидовствующей и вообще вольномысленной пропаганды было - ослепить
мало осведомленных русских идеей искаженности ветхозаветной библии, на которую
оперлась вся христианская церковь, т.е. опорочить греческий и славянский перевод
LXX. Бесспорно еврейский оригинал благоприятнее для иудейского истолкования
мессианских пророчеств, чем более древний (с точки зрения буквы) греческий текст
LXX. Поэтому, привыкшие к аргументам от буквы писания иудеи постарались
перевести на живой разговорный русский язык некоторые части библии. Сохранилось
Пятикнижие Моисеево, в котором принятый церковно-славянский текст по местам
смело переработан по еврейскому оригиналу и в духе еврейского понимания
масоретского текста и передан русским языком XV-XVI столетия с примесью
белоруссизмов. Явный знак происхождения этого литературного документа на почве
Литовской Руси.
Известна еще так наз. "Псалтирь Жидовствующих" (изд. проф. Сперанского). Это
агитационный псевдоним для обольщения неискушенных читателей с подложным
штемпелем перевода с еврейского на русский будто бы "благословением и
приказанием святейшего Филиппа митрополита всея Руси" (1409-1431). Это не
псалтирь и не псалмы, а просто молитвы, в числе 74-х, более краткие по объему,
чем псалмы, но подобные им по языку и построению, как и все иудейское и
христианское богослужение. Целью этой псевдо-Псалтыри было отвлечение от
Псалтыри канонической, в которой христианская мысль поражается яркими
пророчествами ? евангельском Христе.
Архиеп. Геннадий предпринял для полемических целей против иудейства перевод с
латинского одного популярного в то время труда сорбоннского профессора,
"магистра Николая Делира (dе Lуrе. + l340)." Кстати у Геннадия в Новгороде в ту
пору жил выдающийся посольский толмач, т.е. переводчик министерства иностранных
дел, человек, знавший несколько языков и хорошо владевший пером, Димитрий
Герасимов, по прозвищу Малый. ? 1505 г. он перевел книгу Делира под заглавием:
"Прекраснейшии стязания, иудейское беззверие в православной вере похуляющии."
Другой переводчик, сидевший около Геннадия, вероятно, хорват-католик Вениамин,
перевел тогда же еше одно полемическое против юдаизма западное сочинение:
"Учителя Самойла Евреина на богоотметные жидове обличение пророческими речами."
Недалекого, начетческого образования был епископ Геннадий, но великого здравого
смысла. С его именем должна быть связана честь первой мысли ? собирании и
издании на Руси нашей церковно-славянской Библии. На греческом Востоке таковой,
как единого собрания, еще не существовало. Библейские книги переписывались
групповыми сборниками: то Пятикнижие, то Пророки, Большие или Малые, то Псалтирь
и Притчи и т.д. Латинский Запад, скрывая Библию от народа, тем более не
торопился полностью кодифицировать и издавать ее. Только Реформация дала Библию
Западу. У нас порыв Геннадия определил это великое обшехристианское предприятие,
породив раньше греков почти полное собрание библейских книг в
церковно-славянских переводах, как раз накануне реформационной бури на Западе.
Лишь отсутствие книгопечатания помешало этому великому предприятию стать
достоянием широких русских православных кругов. Через 80 лет эта самая
Геннадиевская Библия с поправками и дополнениями напечатана была в Остроге
(1580-82 г.), как первопечатная церковно-славянская Библия, и тогда еще
опередившая этим своим появлением весь православный Восток.
Еретический хлыст подстегнул руководителей русской церкви и к некоторым другим
богословским предприятиям. Сам жалкий митрополит Зосима должен был издать под
своим именем полемическое поучение против жидовствующих и новую Пасхалию на 20
лет, начиная от 1492 года. Прежние книжники, исходя из библейского летосчисления
в 5508 лет до РХ, полагали, что история мира продолжится, в соответствии с семью
днями творения, и уложится ровно в 7000 лет по слову Псалма: "тысяча лет яко
день един." По истечении 7000 лет, т.е. в 1492 году будет Страшный Суд.
Древнерусский переписчик Пасхалии, доведя ее до этого страшного года, поведал
нам тайное предание книжников с трогательной откровенностью: "Зде страх, зде
скорбь, сие лето на конце явися, а нем же чаем и всемирное Твое пришествие..."
Когда этот год прозаически миновал, иудеи злорадно издевались над православными.
И нужно было от лица авторитетной церковной власти парировать этот соблазн.
Другой большой человек своего времени, Иосиф Волоколамский, почувствовал большой
недостаток оригинальной русской учительной литературы в смысле систематического
изложения православного вероучения. Переводных святоотеческих текстов, включая и
богословскую систему Иоанна Дамаскина, было достаточно. Но они не без труда
могли исполнять роль учебника по богословию и как раз учебника полемического и
публицистического, отвечающего на соблазны жидовствующих. Просветительским,
якобы наукообразным приемам жидовствующих, Иосиф противопоставил своего
"Просветителя." ? результате появился объемистый том нашего первого русского
Догматического Богословия. Не ведавший схоластики Иосиф пишет почти бессистемно,
откликаясь в публицистическом стиле на существенные пункты различия христианства
от юдаизма. Ясность мысли Иосифа, сокрушительная логика и обширные знания
текстов Писания и свв. отцов действуют убеждающе на православного человека. Не
подозревал Иосиф, что для иудеев вся Библия на их оригинальном древнееврейском
языке с гораздо большей легкостью поддается перетолкованию в раввинистическом
антихристианском смысле. Таким образом, если не для переубеждения евреев, то для
православных, стоящих на церковной почве текста LXX, темпераментная и яркая
полемика Иосифа была исключительно ценной.

Ересь Башкина и Косого.
Полемика против жидовствующих была только возбудителем для усиленной трактовки
назревших больных и больших внутренних вопросов практического богословского и
просветительного характера. XVI век, век усиленного московского государственного
собирания Руси, был и веком попыток разрешить большие внутренние идейные вопросы
в русской церкви. Стоглавый Собор, отразивший в себе эти усилия, уже не удостоил
даже упоминанием соблазнительный факт бывшей ереси жидовствующих. Фактически она
вымерла, вышла из моды. Новую пищу для критических умов занесло и на Русь
огромное общеевропейское реформационное движение. Родная по языку и православию
закордонная Литовская Русь была заразительно охвачена и взволнована извне
занесенной реформационной бурей, ускорившей там процесс латинской реакции и
насильственного введения унии. Москва не могла быть идейно незатронутой этими
волнениями. Взаимная инфильтрация русских элементов через свободно открытую
границу двух соседних государств переплела в эту эпоху несколькими общими
именами историю духовных движений в двух формально разделенных частях Руси. B
этом порядке неудивительно, что эпизод протестантских увлечений в Литовской Руси
выходит на поверхность и в Москве.
Уродливый соблазн движения жидовствующих нашел почву в длительном застое мысли
русского средневековья. Религиозная мысль, неутоленная торжественным шумом
благолепных организационных начинаний митрополита Макария и Ивана Грозного,
вернулась к тому критицизму и искательству, которое было приглушено гонением на
жидовствующих. Теперь явно новым ферментом брожения явилась идущая из-за
литовского кордона струя реформационного свободомыслия. Нельзя сказать, чтобы
это свободомыслие, как и три четверти века тому назад в Новгороде, задело теперь
в Москве широкие группы населения. По-прежнему тут незначительное, сравнительно
обеспеченное столичное меньшинство. Взволновавшие его вопросы бесспорно
протестантского происхождения.
Вскоре после парада Стоглавого Собора, в великом посте 1553 г. на исповедь к
протопопу кремлевского придворного Благовещенского Собора, о. Симеону, пришел
сын боярский, Матвей Семенович Башкин. Этот сын духовный показался протопопу
"необычным." Сомнения и вопросы, поднятые им на исповеди, вовлекли духовного
отца в сравнительно длительное и нелегкое общение с "необычным" духовным сыном.
Все это вскоре выплыло наружу на духовном суде над Башкиным под руководством
самого всероссийского митрополита Макария. Исповедальные беседы о. Симеона с
Башкиным в том же году уже в Петровом посту смутили его настолько, что он
рапортовал обо всем личному духовнику молодого царя, Успенскому протопопу
Сильвестру. После чего и решено было провести этот необычный исповедальный казус
через соборный суд. По письменному докладу о. Симеона, адресованному
митрополиту, дело было так: на исповеди Матвей говорил духовнику: "великое-де
дело ваше, написано деи: ничтож сея любви больши, еже положити душу свою за
други своя. И вы-де по нас души своя полагаете и бдите ? душах наших, яко слово
воздати вам в день судный. И после того приезжал ко мне на подворье, да чол
беседы евангельския, да учал мне говорити: Бога ради пользуй мя душевно.
Надобеть-де, что написано в беседах тех честь, да на слово не надеятись, быти б
и делом свершитися. Да все-де начало от вас. Прежде вам священником собою начало
показати, да и нас научити. Да тутож в Евангелии есть "научитеся от Мене, яко
кроток есмь и смирен сердцем, иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть." Ино-де
которая нужа человеку быти смирну, кротку и тиху? То-де все, что на вас лежит.
Первое-де вам творити, да и нас учити. И после того прислал по меня человека, и
я к нему приехал. И учал он говорити: во апостоле-де написано: "весь закон в
словеси скончавается возлюбиши искренняго своего яко сам себе, аще себе
угрызаете и снедаете, блюдите, да не друг от друга снедени будете." А мы-де
Христовых рабов у себе держим. Христос всех братьею нарицает, а у нас-де на иных
кабалы, на иных - беглые, а на иных - нарядные, а на иных - полные. А я-де
благодарю Бога моего, у меня-де што было кабал полных, то-де есми все изодрал,
да держу-де, государь, своих добровольно. Добро-де ему, и он живет, а не добро -
и он куды хочет. А вам отцем пригоже посещати нас почасту и ? всем наказывати,
как нам самим жити и людей у себя держати и не томити."
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая