Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


теологами, так сказать,  в теоретическом  плане. Фома  Аквинский (1225-1274)
-"ангельский  доктор",   средневековый  богословский  авторитет,  почитаемый
церковью и ныне, возведенный ею в  ранг святых, уделяет немало внимания этой
проблеме  в  своем  основном  сочинении  "Сумма  философии,   об  истинности
католической веры против язычников".
     Ересь,  утверждал   Фома,  есть  грех;   те,  которые   его  совершают,
заслуживают  не только исключения  из церкви,  но исключения из жизни  путем
смерти. Извращать религию,  от  которой  зависит  жизнь  вечная,  учил Фома,
гораздо  более тяжкое преступление, чем подделывать монеты,  которые  служат
для удовлетворения потребностей  временной земной жизни. Следовательно, если
фальшивомонетчиков,  как  и  других  злодеев, светские государи  справедливо
наказывают  смертью,  еще справедливее  казнить  еретиков,  коль  скоро  они
уличены в ереси.
     Фома Аквинский  создал  целую теорию  о добре  и  зле, которой  пытался
объяснить, каким образом "всемогущий" мог вообще допустить появление ересей.
Он  утверждал,  что  зло,  подобно  ране   в   теле   человека,  сопутствует
совершенству.  Наличие  зла  позволяет  различить  добро, а  искоренение зла
укрепляет  добро. Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается
злом.  Вот почему богу невозможно  создать  человека  без червоточинки,  как
создать квадратный круг. Из этого  следовал вывод: с одной стороны,  ересь -
неистребимая мерзость, а с другой-церковь должна "питаться еретиками во  имя
спасения всех верующих".
     К концу XIII в. католическая  Европа была  покрыта сетью инквизиционных
трибуналов.  Их деятельность, пишет Г. Ч. Ли, была  непрерывна, как действие
законов природы, что отнимало у еретиков надежду выиграть  время и скрыться,
переходя из одной страны  в другую. Инквизиция представляла собой в ту эпоху
настоящую международную полицию. "Еретик жил как  бы на  вулкане, который во
всякое время  мог  начать  извержение  и поглотить  его. Ибо в глазах  людей
инквизиция была всеведущей,  всемогущей  и  вездесущей..." Ли Г. Ч.  История
инквизиции в средние века.

СИСТЕМА.
     Инквизиция  была  создана  для  преследования  и  искоренения  ереси не
средствами убеждения, а средствами насилия.
     Организованный  террор -  вот  то  "чудотворное"  средство,  с  помощью
которого  церковь  стремилась через  инквизицию  удержать  и  укрепить  свои
позиции.
     "Задача  инквизиции,- писал французский  инквизитор  XIV в. Бернар Ги,-
истребление  ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены
еретики;
     еретики  не  могут быть  уничтожены, если не будут истреблены вместе  с
ними их укрыватели, сочувствующие и защитники".
     Но чем  была  ересь  и кем были  еретики?  Шэннон  указывает, что ересь
понималась церковью как намеренное  отрицание артикулов  католической веры и
открытое  и упорное  отстаивание  ошибочных воззрений.  Еретиком же считался
верующий, знакомый с  католической  доктриной и тем не менее отрицающий ее и
проповедующий нечто, противоречащее ей.
     Однако так как официального определения ереси и еретика  в средние века
не  существовало, то все  зависело от произвольного толкования  этих понятий
инквизиторами, которые, стремясь с  корнем вырвать крамолу, преследовали  не
только  "сознательных"  еретиков,  но  и  всех  тех, кто  имел  к ним  самое
отдаленное отношение - "соприкасался" с ними и мог  вследствие  этого вольно
или невольно "заразиться" от них "злонамеренным учением". Тысячи ни в чем не
повинных  людей  становились  ее  жертвами в результате  наговоров,  желания
инквизиторов завладеть их  имуществом и просто вследствие тупости, фанатизма
чиновников "священного" трибунала.
     Создание инквизиции развеяло культивировавшуюся столетиями  богословами
легенду  о  христианской религии  как религии всеобщей любви,  милосердия  и
всепрощения. Правда, и подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на
костре, приписывая им, часто  без всякого основания, нелепые преступления  и
пороки,  церковь  утверждала,  что  она  это  делает  во  имя  все  того  же
христианского  милосердия,  что  она спасает таким  образом  самое  ценное в
человеке  -  его  душу  и  обеспечивает  ей  вечное,  хотя  и потустороннее,
блаженство.  Собственно   говоря,  это  утверждение   было  весьма  созвучно
христианскому учению  о достижении царства небесного  путем  принятия мук  и
страданий на земле.
     Но как бы ни  изощрялись  богословы, оправдывая террор инквизиции,  они
были не  в состоянии скрыть существенной разницы между библейской легендой о
мученической  смерти  Христа  и  мученической  смертью  еретика,  сжигаемого
верными сынами  христианской церкви, которая  в  период своего зарождения  и
становления обещала  добиться всеобщего счастья путем  непротивления  злу  и
любви к ближнему. Теперь  же она  следовала доктрине,  согласно которой цель
оправдывает средства. И какие средства! Все, что есть в человеке низменного,
подлого,  гадкого,  уродливого,-  ложь,  лицемерие, алчность, похоть, обман,
предательство  -  все  использовалось  церковью  во  имя  борьбы  со  своими
действительными или мнимыми противниками...
     Инквизиция  душила  ростки  всего  нового  и  живого,  с  таким  трудом
пробивавшиеся  при  феодализме,  тормозя   социальное  и  духовное  развитие
человеческого общества.

СУДЬИ.
     Как же была  устроена эта дьявольская по  своей  хитрости  и жестокости
машина, именовавшаяся инквизицией? "Устройство инквизиции,- пишет Г. Ч. Ли,-
было настолько же просто, насколько целесообразно в достижении  цели. Она не
стремилась  поражать   умы   своим  внешним  блеском,  она  парализовала  их
террором".Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века.
     Верховным  главой  инквизиции  являлся  папа  римский.  Именно   ему  -
наместнику  бога  на  земле - служила и  подчинялась  эта  машина, созданная
церковью и существовавшая с ее благословения.
     "Монахи и  инквизиторы,-  признает церковный  историк  Шэннон,-  хотя и
назначались на эти должности своим непосредственным  начальством, в правовом
отношении зависели непосредственно от  папства. Инквизиционный  же трибунал,
как  чрезвычайный суд, не подлежал цензуре, контролю  ни со стороны  папских
легатов,  ни  со  стороны  руководителей   монашеских  орденов,  назначавших
инквизиторов". Шэннон  пытается  оправдать наделение папством инквизиционных
трибуналов неограниченными правами и  полномочиями  тем обстоятельством, что
это позволяло "быстро и решительно бороться с  тем, что считалось  острейшим
религиозным и социальным злом".
     Даже  в  тех странах,  где,  как  в  Испании и  Португалии,  инквизиция
непосредственно зависела от королевской власти, ее  преступные действия были
бы  немыслимы  без  одобрения  папского  престола. Если  бы  эти действия не
совпадали с интересами и политической ориентацией папства, если бы они шли с
ними  вразрез, то, разумеется, "святой"  престол не преминул бы  заявить  об
этом во  всеуслышание. Однако с  такими протестами папы  римские никогда  не
выступали. Более того,  публично или тайно  Рим всегда одобрял  деятельность
испанской  и португальской инквизиции и  никогда не предпринимал  каких-либо
действий  в  защиту  их  многочисленных  жертв.  В  тех  же  случаях,  когда
инквизиция прекращала свою кровавую работу, это происходило, как правило, не
по воле папства, а вопреки ей.
     Папство породило инквизицию, и  оно, при желании, могло  бы ее "убить".
Но, произведя  это чудовище  на  свет, римские понтифики и не думали от него
избавиться.  Наоборот,  уж  слишком  удобным  и  полезным  оказался  для них
"священный"  трибунал,  террористическая  деятельность  которого упрощала до
предела отношения церкви с ее "овечками".
     Но эта действенность  инквизиции имела  чреватую для церкви опасностями
изнанку.  Церковь побеждала противников, но  отставала от  жизни.  Ее победы
производили  впечатление могущества  и  превосходства, но  это была  опасная
иллюзия,  ибо  они  не  разрешали  свойственных ей  противоречий,  а  только
загоняли   их  глубоко  внутрь   церковного   организма.   Эти  противоречия
накапливались, подготавливая новый,  еще более мощный взрыв - протестантскую
ересь, более грозную и опасную для  церкви, чем "еретическая революция" XIII
века.
     Инквизиторы  назначались  папой  римским  и   ему,  только  ему  одному
подчинялись.   Однако   руководство  армией  инквизиторов,   рассеянных   по
христианским странам и уже с середины XIII в, наводнявших своими сообщениями
Рим и запрашивавших его инструкций,  представляло  многочисленные трудности.
Урбан IV (1261-1264) попытался преодолеть их, назначив  генерал-инквизитором
своего  приближенного кардинала  Каетано  Орсини  и  поручив ему  решать все
текущие  дела,  связанные  с  деятельностью инквизиции в  разных  странах  и
областях.  Этот пост  позволил  Орсини  сосредоточить  в  своих руках  столь
огромную власть,  что  после  смерти Урбана  IV он  довольно  легко  добился
избрания в папы, приняв имя Николая III (1277- 1280). Орсини, став  папой, в
свою  очередь  назначил  генерал-инквизитором  своего  племянника  кардинала
Латино  Малебранку,  которого он  готовил  себе в преемники. Это  ожесточило
кардиналов, проваливших на очередных выборах в папы Малебранку. После смерти
последнего  пост генерал-инквизитора оставался некоторое время вакантным. Он
был занят только еще один раз при Клименте VI (1342-1352).
     Под давлением  соперничающих кардиналов папство было вынуждено отменить
эту  должность, дававшую слишком  большую власть  занимавшему ее  церковному
иерарху.  После  этого  деятельностью   инквизиторов  руководили   различные
учреждения  римской  курии.  С  возникновением  протестантской ереси папство
создало  в системе курии учреждение, которое возглавило борьбу с ересью, так
сказать,  во вселенском масштабе.  Такое учреждение  было  создано в 1542 г.
папой Павлом III под  названием  священной конгрегации  римской и вселенской
инквизиции.  Она быстро превратилась в первую не  только  по рангу,  но и по
подлинному значению и влиянию конгрегацию в системе римской курии.
     Кем были инквизиторы, что они собой представляли как  люди и  церковные
деятели? Инквизиторов  поставляли главным образом два  монашеских  ордена  -
доминиканцы и  францисканцы, но среди  них  имелись представители  и  других
монашеских орденов, священники и даже попадались  люди, не имевшие духовного
сана. Климент V  (1305-1314)  установил минимальный возраст инквизитора в 40
лет, но  бывали  и  моложе. Как  правило,  это  были  энергичные,  коварные,
жестокие,  беспощадные,  тщеславные  и  жадные до мирских  благ  фанатики  и
карьеристы.   Происхождения  они  были  самого  разного.  Роберто  Ле  Бург,
доминиканец, раскаявшийся катар, был назначен в 1233 г. инквизитором в район
Луары,  где  отличился  кровожадностью.  Два  года  спустя он  был повышен в
должности и  стал инквизитором всей Франции, за исключением южных провинций.
За  массовые  казни   и  грабежи  его  прозвали  "антиеретическим  молотом".
Жестокости, чинимые  Ле  Бургом,  угрожали  вызвать  всеобщее  восстание  во
Франции, что  вынудило  папу римского сместить его. Ле Бург был арестован  и
осужден  на пожизненное заключение.. Это был единственный  случай в  истории
инквизиции,  когда  инквизитор  был  наказан  церковными  властями  за  свои
преступления.
     С другими  инквизиторами  расправлялось само население.  В 1227 г.  был
назначен  инквизитором  в Германию рыцарь  Конрад  Маргбургский.  Шесть  лет
свирепствовал  этот  изувер, пока не был убит родственниками  одной из своих
многочисленных жертв.
     Такого же конца удостоился в 1252 г. и  беспощадный доминиканец Петр из
Вероны,  выступавший  с  1232  г. в  роли инквизитора на Севере  Италии,  на
совести  которого были тысячи загубленных  жертв. Церковь провозгласила  его
"императором мучеников", он был возведен в ранг святых и считался наравне со
св. Домиником чудотворным покровителем инквизиционных палачей.
     Бернар Ги, доминиканец, в 46-летнем возрасте стал инквизитором в Тулузе
в 1306 г. Он вошел  в историю  как "теоретик"  инквизиции, автор руководства
для инквизиторов, в котором рекомендует при допросах обвиняемых пользоваться
различными коварными приемами с целью вынудить их к признанию.
     Николас  Эймерик, также из доминиканцев, испанец по рождению, служил во
второй   половине   XIV   в.   инквизитором   в   Тарагоне,  был  ревностным
последователем Фомы Аквинского. Эймерик написал 37 богословских трактатов, в
том  числе  инквизиционный вадемекум ("Directorium Inquisitorum"), состоящий
из  подробного  описания  всевозможных ересей  и  практических  советов  его
коллегам по профессии, касающихся розыска, допросов, пыток и казни еретиков.
     Однако  всех  церковных  палачей  перещеголял  своей  кровожадностью  и
жестокостью первый испанский инквизитор  Томас де Торквемада, который за  18
лет  своей "работы"  (1480 -1498) свыше ста  тысяч человек сжег живьем, сжег
символически  или  подверг  аутодафе,  осудив  на  ношение позорного  платья
"санбенито", конфискацию имущества, пожизненное тюремное заключение и прочие
кары. Льоренте X. А. Критическая история испанской инквизиции.
     Инквизиторы  были наделены неограниченными правами. Никто,  кроме папы,
не мог отлучить их от церкви за преступления по службе, и даже папский легат
не  смел  отстранить  их хотя  бы  временно от  должности  без особого на то
разрешения папского престола.
     В 1245 г. Иннокентий IV  предоставил  инквизиторам  право  прощать друг
другу и своим подчиненным все прегрешения, связанные с их "профессиональной"
деятельностью.  Они  освобождались от  повиновения  своим  руководителям  по
монашескому ордену, им предоставлялось право по своему усмотрению являться в
Рим с докладом папскому престолу.
     Согласно каноническому праву, всякому,  кто  препятствовал деятельности
инквизитора  или  подстрекал  к этому  других, грозило  отлучение от церкви.
"Ужасная  власть,  -  отмечает  Г. Ч.  Ли -  предоставленная  таким  образом
инквизитору, становилась  еще более грозной  благодаря  растяжимости понятия
"преступление" выражавшееся в  противодействии  инквизиции: это преступление
было плохо  квалифицировано,  но преследовалось оно  с  неослабной энергией.
Если  смерть  освобождала  обвиненных  от  мщения  церкви,  то инквизиция не
забывала их, и гнев ее обрушивался на их детей и  внуков".  Ли Г. Ч. История
инквизиции в средние века.
     Все  это  ставило  инквизиторов на  голову выше епископов, хотя и среди
последних имелось  немало ревностных гонителей ереси. Обращаясь  к епископу,
папа называл  его "брат  мой", а к инквизитору -  "сын мой". Таким  образом,
инквизитор приходился как бы племянником епископу. Так вот, эти "племянники"
получили теперь такую  власть над верующими, о которой раньше  епископ  и не
помышлял.
     Однако, как ни  привлекательна была власть над людьми, которой обладали
инквизиторы, сколь  ни  велики были  материальные  выгоды,  связанные  с  их
палаческой работой,  все-таки пост епископа приносил больше почета и дохода,
а  главное, был  пожизненной синекурой, в то время как должность инквизитора
была  временной,  инквизиторы  сменялись  со  сменой пап,  которые  долго не
задерживались  на  "святом"  престоле,  поскольку  избирались  в  преклонном
возрасте. К тому же должность инквизитора  была весьма беспокойной, а иногда
и опасной, в особенности в начальный  период деятельности  инквизиции, когда
было  немало случаев  покушений  на  инквизиторов. Как  правило,  инквизитор
мечтал завершить свою карьеру получением епископской кафедры.
     Инквизиторы действовали в самом  тесном  контакте с  местным епископом,
который  освящал  своим авторитетом  их террористическую деятельность. С его
разрешения и в его присутствии  производились пытки, выносились приговоры. В
тех  случаях,  когда  у  инквизиторов  было  много  работы,  соответствующий
монашеский орден выделял в их распоряжение помощников, выступавших в роли их
заместителей. Инквизитор также  имел право назначать в  другие города своего
округа уполномоченных - "комиссариев", или викариев,  которые вели  слежку и
осуществляли аресты подозреваемых в ереси лиц, допрашивали, пытали их и даже
выносили им приговоры.
     В  XIV  в.  в  помощь  инквизиторам  стали назначаться  эксперты-юристы
(квалификаторы),  как  правило  тоже  церковники, в  задачу  которых входило
формулирование   обвинений  и  приговоров  таким   образом,   чтобы  они  не
противоречили гражданскому законодательству.
     По  существу  квалификаторы  служили  ширмой  для  беззаконий,  чинимых
инквизицией, прикрывали  своим юридическим авторитетом ее преступления.  Они
были лишены возможности ознакомиться с делом подсудимого, им давалось только
краткое  резюме показаний его и свидетелей, часто  без имен, якобы для того,
чтобы  "эксперты"  могли  высказать   более  объективно   свое   мнение,   в
действительности же для того, чтобы  скрыть имена доносчиков, пытки и прочие
преступления    инквизиторов.    Квалификаторы   определяли,   являются   ли
высказывания,  приписываемые обвиняемым, еретическими,  или от  них "пахнет"
ересью,  или  они  могут  привести  к  ереси.  Соответственно  квалификаторы
устанавливали, является  ли  автор  высказываний  еретиком или  его  следует
только подозревать в  этом преступлении и в  какой степени - легкой, сильной
или тяжелой. От заключения квалификаторов зависела судьба подследственного.
     Но даже если бы квалификаторы и захотели вынести объективное суждение о
том или другом деле, они  были лишены возможности сделать  это  из-за полной
зависимости от инквизитора: в действительности они являлись не чем иным, как
служащими трибунала инквизиции, от которого получали жалованье, принадлежали
к одному и тому же  ордену, что  и инквизиторы, и полностью зависели от воли
последних, под диктовку которых и писались  ими все решения. Эти "boni viri"
-   добропорядочные  мужи,   как  их   называли,  были  сообщниками  палачей
инквизиции. И тем не менее церковные историки пытаются превратить их чуть ли
не в прообраз современных присяжных заседателей.  Такое  мнение высказывает,
например, Е. Вакандар. Правда,  он вынужден признать, что учрежденный папами
институт экспертов  не дал хороших  результатов. Но это не мешает ему тут же
присовокупить: "И все же  мы должны во имя справедливости признать, что папы
делали все возможное, чтобы оградить трибуналы  инквизиции от несправедливых
действий  отдельных  судей, требуя от  инквизиторов советоваться как с "boni
viri", так  и  с епископами". Приходится  только  удивляться  "благородству"
римских пап,  породивших монстра  в  виде трибунала инквизиции и пытавшихся,
правда безуспешно, превратить его в эталон справедливости и праведности!..
     Инквизиторов с самого начала их  деятельности обвиняли  в том, что они,
пользуясь  отсутствием   какого-либо  контроля,  фальсифицировали  показания
арестованных и свидетелей.
     В ответ на эти обвинения папы  римские ввели в систему инквизиции новых
персонажей   -   нотариуса   и   понятых,   должных   якобы   способствовать
беспристрастности следствия.
     Нотариус скреплял своей подписью показания обвиняемых и свидетелей, что
делали и  понятые,  присутствовавшие при  допросах.  Это придавало следствию
видимость законности и беспристрастия. Нотариус, как  правило, принадлежал к
духовному званию, и, хотя его должность утверждалась папой, он находился  на
жалованье у  инквизитора, понятыми  же  выступали чаще всего те же монахи из
доминиканского ордена, в ведении которого находилась  инквизиция. Они, как и
все  сотрудники инквизиции,  обязывались,  под  угрозой  жестоких наказаний,
сохранять в  строгой тайне все, что им  становилось известным о деятельности
"священного"  трибунала.   Завися,   таким  образом,   полностью   от   воли
инквизитора,   нотариус   и   понятые   скрепляли   своей   подписью   любой
сфабрикованный инквизицией документ.
     Другими  важными чинами  в  аппарате инквизиции  были прокурор, врач  и
палач. Прокурор  - один из  монахов  на службе инквизиции -  выступал в роли
обвинителя.   Врач   следил   за  тем,   чтобы   обвиняемый   не   скончался
"преждевременно" под  пыткой.  Врач  полностью  зависел  от инквизиции  и по
существу  был  помощником  палача,  от  "искусства" которого часто  зависели
результаты следствия. Роль палача в комментариях вряд ли нуждается.
     Кроме  этого,  так  сказать,  руководящего  аппарата  трибунала  имелся
подсобный,  состоящий  из  "родственников"  инквизиции - тайных  доносчиков,
тюремщиков,  слуг  и другого  обслуживающего  персонала.  Тайные  доносчики,
соглядатаи, шпионы рекрутировались из самых разнообразных слоев общества. Их
можно было найти в королевской свите, среди художников и поэтов, торговцев и
военных,  дворян  и простолюдинов.  В  число  "родственников"  входили также
почтенные и всеми уважаемые  аристократы  и горожане,  принимавшие участие в
аутодафе. В их  задачу входило уговаривать  осужденных  публично  покаяться,
исповедаться, примириться с церковью. Они  сопровождали жертвы инквизиции на
костер,  помогали  его   зажечь,  подбрасывали   хворост.  Подобная  "честь"
оказывалась только  особо  достойным  и  заслуженным  прихожанам. Количество
добровольных сотрудников инквизиции исчислялось сотнями.
     "Родственники",    как    все    служители   инквизиции,   пользовались
безнаказанностью.  К  тому же  им  было разрешено носить  оружие.  Они  были
неподсудны  светскому  и  духовному  судам.  Всякое  оскорбление  служителей
инквизиции рассматривалось как попытка помешать ее работе в интересах ереси.
Поставленные  таким  образом  в  исключительное  положение,  "родственники",
отмечает Г.  Ч.  Ли, могли  делать  с беззащитным народом все, что угодно, и
легко представить себе, какие вымогательства творили они, угрожая арестами и
доносами, в  то  время когда  попасть  в  руки  инквизиции  было  величайшим
несчастьем как для  верного католика, так  и  для  еретика. Ли Г. Ч. История
инквизиции  в  средние  века.  В  сельской местности  роль  ищеек  выполняли
приходские священники, которым помогали два помощника из мирян.
     Инквизиция  считалась  высшим  органом  государства,  ей  были  обязаны
повиноваться все  духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении
приказов  инквизиции   или  сопротивление  ее  деятельности  могло  привести
виновника на костер.

ОБВИНЕНИЕ.
     Для  того  чтобы искоренить вероотступников, следовало в первую очередь
их  обнаружить.  В  первой половине  XIII в., когда  инквизиция  начала свою
террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда,
так как  катары,  вальденсы и  прочие  еретики  не только не скрывали  своих
взглядов,  но и открыто выступали  против официальной церкви.  Однако  после
массовых казней альбигойцев и таких  же кровавых расправ над последователями
еретических учений на севере Франции  и Италии и на землях Священной Римской
империи  еретики  вынуждены были скрывать  свои подлинные убеждения  и  даже
соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики перешли
к конспирации, ушли в подполье.  Это  усложнило работу инквизиторов, которым
теперь  стало   не  так-то  просто  обнаружить  врагов  церкви  под  личиной
правоверных,  а иногда  даже и  ревностных  католиков, но с течением времени
инквизиторы  и  их  сотрудники приобрели сыскные навыки и сноровку, накопили
необходимый опыт по раскрытию врагов церкви, изучили их повадки и способы, с
помощью которых они укрывали  свою деятельность от бдительного ока церковных
преследователей.
     Для  того  чтобы  привлечь  кого-либо  к  ответственности,  разумеется,
требовались основания. Таким основанием в делах веры служило обвинение одним
лицом другого в принадлежности к ереси, в сочувствии или помощи еретикам.
     Кто  и  при каких обстоятельствах  выдвигал  подобного  рода обвинения?
Допустим,  в  определенную область,  где, по  имевшимся  сведениям,  еретики
пользовались  большим  влиянием,  посылался инквизитор. Он  извещал местного
епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая
торжественная встреча, обеспечена  достойная его ранга  резиденция, а  также
подобран  обслуживающий  персонал. В  том  же  извещении  инквизитор  просил
назначить по случаю своего  прибытия торжественное богослужение,  на которое
собрать  всех  прихожан,  обещая им за  присутствие  индульгенции.  На  этом
богослужении местный епископ представлял населению  инквизитора, а последний
обращался к  верующим  с проповедью, в которой объяснял  цель своей миссии и
требовал,  чтобы в течение 6 или 10 дней все,  кому было что-либо известно о
еретиках,  донесли бы  ему  об  этом.  3а  утайку сведений об  еретиках,  за
нежелание  сотрудничать с инквизицией  верующий  автоматически  отлучался от
церкви:  снять  же такое отлучение имел  право только  инквизитор, которому,
естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг.
     Наоборот,  тот,  кто  откликался   в   установленный  срок   на  призыв
инквизитора и  сообщал  ему сведения  о  еретиках, получал  награду  в  виде
индульгенции сроком на три года.
     В  той  же  проповеди  инквизитор объяснял верующим отличительные черты
различных ересей, признаки, по  которым можно обнаружить еретиков, хитрости,
на которые последние пускались,  чтобы усыпить бдительность преследователей,
наконец, способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали лично получать от
доносчиков  информацию,  обещая  держать  в  тайне  его  имя, что имело свое
значение,  ибо,  в  особенности  в периоды  большой  активности  инквизиции,
доносчику  часто  грозила   смерть   со  стороны  родственников  или  друзей
загубленных им жертв.
     Печальная слава,  сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения
атмосферу  страха,  террора  и  неуверенности,  порождавшую  волну  доносов,
подавляющее  большинство  которых было основано на вымыслах  или  нелепых  и
смехотворных подозрениях.  Люди спешили "исповедаться" перед  инквизитором в
надежде в первую очередь  оградить самих  себя от обвинений  в ереси. Многие
использовали эту оказию для мести,  сведения счетов  со своими противниками,
конкурентами,  соперниками.  Особенно  старались доносчики, действовавшие из
корыстных  побуждений,  в  надежде получить  за  выдачу  еретиков  часть  их
состояния.  Немало поступало и анонимных доносов, которые  также учитывались
инквизитором.
     В тех местах,  где инквизиция  пускала корни,  превращалась в постоянно
действующий трибунал, отпущение  грехов верующим  сопровождалось требованием
разоблачения врагов церкви. В Испании доносы никогда не сыпались  так часто,
как  во   время   пасхальных   причастий,   к  которым   допускались  только
исповедовавшиеся,  получившие  отпущение грехов  после выдачи  еретиков  или
подозреваемых  в  ереси.  "Эта  эпидемия  доносов,-  пишет X. А.  Льоренте,-
являлась  следствием  чтения  предписаний,  производившегося в течение  двух
воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало  доносить в
шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц,
замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафемы
на  тех,  кто  пропускает  этот  срок,  не  являясь  в  трибунал  для подачи
заявлений,  и  все ослушники обрекались  на страшные  канонические  кары..."
Льоренте X. А. Критическая история испанской инквизиции.
     Приходские  священники  и монахи в свою  очередь были  обязаны доносить
инквизиции о всех подозреваемых в ереси.  Исповедальня служила неисчерпаемым
источником для такого  рода доносов.  Подобного  же рода рвение должны  были
проявлять и светские власти.
     Инквизиция делила  доносчиков  на  две категории: на тех, кто  выдвигал
конкретные обвинения в ереси,  и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси.
Разница  между этими двумя видами доноса заключалась  в том, что первые были
обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям
наказание; вторым это не угрожало, ибо они,  выполняя  свой долг правоверных
сынов церкви,  сообщали всего лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку.
О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело  на основе  таких
подозрений или  оставить  их временно  без последствий. Отказ  доносчиков  в
пользу обвиняемого от своих показаний не принимался во внимание, учитывалось
только предыдущее показание, враждебное обвиняемому.
     Хотя доносчиками,  как  и обвиняемыми, могли  стать  юноши с  14 лет  и
девушки с 12  лет,  в действительности  принимались показания  и  малолетних
детей,  которые  тоже в  свою  очередь  могли  быть обвиненными в  ереси.  К
ответственности  могли   привлечь  беременную  женщину,   глубокую  старуху,
подвергнуть их пыткам, так же, как и детей
     Наряду с этими источниками  был еще один,  питавший "делами" ненасытное
чрево  "священного"  трибунала,  а   именно:  художественные,   философские,
политические  и другие произведения,  в  которых  высказывались "крамольные"
мысли  и  идеи.  Несоответствие  этих  произведений  принципам  католической
ортодоксальности служило более чем достаточным основанием для привлечения их
авторов к судебной ответственности. Таких авторов преследовали, допрашивали,
пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об  этом свидетельствует судьба
Джордано Бруно.
     Самым ценным,  самым желанным способом заполучить еретика считалось  не
обнаружить  его  с помощью третьих лиц, а заставить  его самого  добровольно
явиться в инквизицию и покаяться, отречься от  своих заблуждений, осудить их
и в доказательство своей  искренности выдать всех ему известных единоверцев,
сторонников и друзей.
     Но как  добиться такого  чуда? При  помощи  тех  же испытанных средств:
страха, запугивания, угроз, террора. Инквизитор в своем обращении-проповеди,
призывая  верующих  посылать  ему  доносы  на вероотступников,  одновременно
объявлял для последних "срок  милосердия", который длился от 15  до 30 дней.
Если  в течение этого "льготного"  периода  еретик сам добровольно являлся в
инквизицию, отрекался от ереси в пользу католической церкви  и выдавал своих
сообщников,  то  он мог  спасти свою  жизнь, а  может быть,  даже состояние.
Правда,  если  он  обладал  очень  большим  состоянием,  то  инквизиция  под
предлогом,  что  он  раскаивался не по  велению совести,  а  по  "низменным"
соображениям  - из-за страха  быть  разоблаченным  или  из  желания обмануть
церковь неискренним  признанием  с целью сохранить  свое имущество,- обирала
его до нитки. И все  же  инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых
добровольно  каяться  не только в своих собственных  грехах, но и  возводить
напраслину  на  своих родственников, друзей  и знакомых, лишь бы самим выйти
сухими из воды и спасти свою собственную жизнь и состояние.
     "Легко представить себе,- пишет Г. Ч. Ли,- какой ужас охватывал общину,
когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто
не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут
личная вражда и фанатизм,  чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И
католики  и  еретики имели равное основание  волноваться.  Человек,  который
чувствовал склонность к  ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли,
что слово, сказанное им мимоходом, могло быть передано инквизиции во  всякое
время  его близкими и его самыми дорогими друзьями; под  влиянием этой мысли
он уступал перед чувством страха и выдавал другого из  боязни  быть выданным
самому. Григорий IX с гордостью вспоминал, что  в  подобных случаях родители
выдавали своих детей,  дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей. Мы
смело  можем  верить  Бернару  Ги,  что всякое разоблачение влекло за  собой
новые, пока, в конце концов,  вся страна не  покрывалась невидимой сетью; он
добавляет при этом, что многочисленные конфискации,  бывшие следствием  этой
системы,  также  играли  здесь видную  роль".Ли Г. Ч.  История инквизиции  в
средние века.
     Однажды запущенная, инквизиционная машина не могла  работать вхолостую,
не подрывая самое себя.  Как  ненасытный  Молох,  она  требовала все новой и
новой  крови,   которую   ей  поставляли  еретики,  как   подлинные,  так  и
сфабрикованные ею же самой.

СЛЕДСТВИЕ.
     Итак,  основанием  для  начала  следствия  служил  донос  или показания
подследственного, выдвинутые  против  третьего  лица. Инквизитор  на  основе
одного  из таких  документов начинал предварительное  следствие, вызывая  на
допрос  свидетелей,  могущих подтвердить  обвинение, собирал  дополнительные
сведения  о преступной  деятельности  подозреваемого  и  его  высказываниях,
направлял  запросы  в  другие  инквизиционные трибуналы на предмет выявления
дополнительных улик.  Затем собранный материал  передавался  квалификаторам,
которые  решали, следует  ли  предъявить  подозреваемому обвинение  в ереси.
Получив положительное мнение  квалификатора,  инквизитор отдавал  приказ  об
аресте  подозреваемого.  В  Испании  на арест  "влиятельных лиц" требовалось
предварительное согласие Верховного совета инквизиции.
     Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался
в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном, как правило, каземате,
часто закованный в кандалы или посаженный, подобно собаке, на цепь.
     Смерть  обвиняемого не  приостанавливала  следствия, так  же как и  его
умопомешательство.
     Подозрение, то есть  не доказанное  ничем обвинение в ереси, основанное
на догадках, предположениях, косвенных уликах (например, случайное общение с
еретиком,  проживание с  ним  в  одном доме  и  т.  п.), служило достаточным
основанием  для  ареста.   Лица,   против  которых   выдвигались   пустячные
подозрения, арестовывались и иногда содержались в тюрьме годами.
     Донос   (и   тем   более   самообвинение)   служил   для   инквизиторов
доказательством  виновности   обвиняемого.  Церковь   рассматривала  каждого
верующего как потенциального еретика, ведь дьявол, как утверждали богословы,
пытается совратить всех верующих с истинного пути. Донос считался чуть ли не
мистическим актом провидения. Доносчик выступал в роли оракула,  глаголящего
истину. Поэтому целью следствия было не проверка доноса, а добыча  признания
обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяние и примирение с
церковью.  Конечно,  можно  было бы рассуждать  и иначе. Ведь  доносчик  мог
действовать тоже  по наущению дьявола. Но такой подход  к доносчику лишал бы
инквизицию   ее    жертв,   ибо   подавляющее   большинство   доносов   было
бездоказательными  наговорами,  которые  отвергнул бы  за несостоятельностью
любой светский суд.
     И все же хотя инквизиция и  считала  каждого попадавшего  в ее коварные
сети виновным, она была вынуждена обосновывать свое обвинение, опять-таки не
для выявления объективной истины, а с совершенно иной целью. Во-первых,  для
того, чтобы убедить обвиняемого признать себя  виновным и  раскаяться. Иначе
говоря, если и собирались улики против обвиняемого, то это делалось в его же
интересах,  в  интересах спасения его души. А спасти свою душу, а тем  более
жизнь, обвиняемый мог только полным и безоговорочным признанием  своей вины,
то  есть подтверждением  обоснованности  выдвинутого против него  обвинения.
Во-вторых, улики были нужны для того, чтобы хотя бы внешне, чисто  формально
соблюсти декорум и  лишить  обвиняемого всяческой надежды на спасение другим
путем, кроме как  через чистосердечное  раскаяние  и  примирение с церковью.
Улики   в  виде  свидетельских  показаний,   ложных  или   соответствовавших
действительности,  должны  были сломить  заключенного,  лишить  его  воли  к
сопротивлению,  заставить  его  сдаться  на   милость  своего  истязателя  -
инквизитора.
     Откуда  брались  такого рода  улики? Их  поставляли, кроме  доносчиков,
лжесвидетели  -  тайные  осведомители на  службе  инквизиции,  всякого  рода
уголовники  -  убийцы,  воры и т. п. элементы,  показания  которых не  имели
юридической  силы  в  светских судах  даже  средневекового  периода.  Против
обвиняемого принимались  свидетельства  его  жены,  детей,  братьев, сестер,
отца, матери и  прочих родственников, а  также  слуг. Однако их показания  в
пользу  обвиняемого  не  учитывались, ибо  считалось,  что  благожелательные
показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля
от обвиняемого.
     Показания  разоблаченных  еретиков, отлученных, сообщников  обвиняемого
учитывались только в том случае, если они подтверждали обвинение. "Ибо,- как
объяснял Николас Эймерик,- показания еретика в пользу обвиняемого могут быть
вызваны  ненавистью  к  церкви и  желанием  помешать наказанию преступлений,
совершенных против  веры. Подобные  предположения не  могут возникнуть, если
еретик дает показания против обвиняемого".
     Имена   доносчиков  и  свидетелей  держались  в  тайне  не   только  от
квалификаторов,  но  и от подсудимых и их защитников, если таковые  имелись.
Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей
установить  подлинного  имени  свидетеля   или  доносчика.   Например,  если
свидетель показал,  что ему  обвиняемый  высказывал  еретические взгляды, то
последнему это  сообщалось  так:  имеются  показания  одного  лица,  которое
слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу,  и так
далее
     Разумеется, что  современные нам поклонники инквизиции  не  в состоянии
отрицать  этих  и  других  фактов,  обличающих далеко  не  священные  методы
деятельности  "священного" трибунала. Но если они признают эти факты, то это
вовсе не означает, что они их осуждают. Наоборот, они пытаются их оправдать.
Так, например, испанский иезуит Бернардино Льорка, автор книги об  испанской
инквизиции,  для  оправдания преступлений инквизиции пускается в  следующего
рода рассуждения. Весь вопрос заключается  в том, пишет он,  признаем  ли мы
или нет  законной необходимостью насильственное  преследование  ереси  путем
различного рода наказаний, включая пытки и  казнь виновного. Если  признаем,
то следует  тогда признать  законность  и  необходимость  всей  деятельности
инквизиции во всех ее  неприглядных деталях. Многим теперь эта  деятельность
кажется  чудовищной,  ибо  в  настоящее  время  отрицается  необходимость  в
инквизиции, в насильственном преследовании ереси. Подавляющее же большинство
богословов  периода  инквизиции,  признавая  ее  необходимость,  защищали  и
оправдывали ее методы, в частности то, что инквизиция утаивала от обвиняемых
и всех  других заинтересованных  лиц имена доносчиков  и свидетелей и полные
тексты их показаний.  "Инквизиция,-  заявляет иезуит Льорка,- не может  быть
подлинно действенной,  если  не  держит в тайне своих свидетелей.  Это  было
очевидным с самого начала ее деятельности".
     Очные   ставки  свидетелей  обвинения  с   арестованными   запрещались.
Единственной причиной для  отвода свидетелей  считалась личная  вражда.  Для
этого  перед началом следствия  обвиняемому  предлагали составить список его
личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные
показания. Если  среди названных имен значилось имя доносчика или свидетеля,
то их показания теряли  силу. Однако арестованному инквизиторы  не сообщали,
утеряли ли  в результате его отвода силу показания доносчиков и  свидетелей.
Инквизиторы продолжали  настаивать на обвинениях даже  в  тех случаях, когда
выяснялось,  что они являются клеветой или вымыслом доносчиков. К тому же со
временем   право   отвода   было   обставлено   столькими   рогатками,   что
воспользоваться  им обвиняемому  практически  не представлялось возможности.
Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в
отношениях смертельной вражды. А в роли судей,  решавших, была ли между ними
такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, рассматривавшие все попытки
обвиняемого отвести свидетелей обвинения  как коварные увертки  и хитроумные
трюки, должные запутать следствие и скрыть правду.
     Все свидетели были по существу свидетелями обвинения. Обвиняемый не мог
выставить  свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция могла бы обвинить
их в потворстве  и сочувствии ереси.  Правда, случалось, что свидетель менял
свои  показания, но инквизиция, как  и  в случае с доносчиками, принимала во
внимание  только  такие  изменения  в  показаниях,  которые  отягощали  вину
обвиняемого,   а  не  такие,  которые  ее  облегчали  или  снимали   с  него
незаслуженное обвинение,  причем заключенному сообщались только первые, а не
вторые.  Необходимо отметить и  то обстоятельство, что строптивый свидетель,
действовавший вопреки интересам инквизиции,  сам мог стать жертвой обвинения
в  ереси.  Свидетель  находился  всецело  во  власти  инквизиции,  он  давал
клятвенное  обещание,  что будет  хранить  свои  отношения  с инквизицией  в
строгой  тайне. Ему  не у кого было искать помощи и  защиты, инквизиторы при
желании  могли  - под  предлогом, что он нарушил  обет  молчания или пытался
ввести  следствие  в  заблуждение,- подвергнуть  его  пытке,  чтобы добиться
"правдивых",  то  есть  угодных  им,  свидетельских  показаний.  Строптивого
свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное
и даже пожизненное заключение  или на  ношение на  одежде позорящих знаков в
виде длинных кусков красного сукна в  форме языков, нашивавшихся на спину  и
грудь.
     Никаких   ограничительных   сроков    для   проведения   следствия   не
существовало.  Инквизиторы могли при желании держать обвиняемого в тюрьме до
вынесения  приговора и  год,  и два,  и десять  лет,  и  всю его  жизнь. Это
облегчалось  еще  и тем,  что  арестованный сам оплачивал свое пребывание  в
тюрьме из своих средств,  секвестр  на которые  накладывался инквизицией при
его аресте.  Разумеется, если арестованный  не представлял особого  интереса
для инквизиторов или у него не было состояния, позволяющего длительное время
содержать  его  в  тюрьме, то судьба его  решалась  без  особых  проволочек.
Неверно  утверждение  защитников инквизиции, будто ее методы соответствовали
обычаям  эпохи. Достаточно  указать на практику светских  судов  в  Милане в
первую  половину  XIV  в.  Истец  был  обязан  дать  подписку и  представить
ручательство, что  в случае  недоказанности обвинения он сам будет наказан и
возместит  обвиняемому  убытки. Последний  имел право взять себе защитника и
потребовать сообщения имен свидетелей  и их показаний. Начав дело, судья под
угрозой штрафа в 50 ливров должен был окончить его в течение 30 дней. Ли  Г.
Ч. История инквизиции в средние века.

ДОПРОС.
     Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого,
основная цель которого  заключалась в том, чтобы добиться от него признания,
а  следовательно,  и отречения  от  еретических  воззрений  и  примирения  с
церковью. Вымогательство  признания являлось  основным звеном инквизиционной
судебной  процедуры,  что  оказывало,  отмечает  Ли,  "огромное и  печальное
влияние на всю юридическую систему центральной Европы в течение  целых  пяти
столетий". Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века.
     Названный  выше  инквизитор  Арагона  Николас  Эймерик поучал: "Хотя  в
гражданских делах обвиняемый может не свидетельствовать против самого себя и
не раскрывать факты, которые могут служить  доказательством  его вины, такая
обязанность существует в вопросах ереси".
     Инквизитор   тщательно    готовился   к   допросу   арестованного.   Он
предварительно  знакомился  с  его   биографией,  выискивая   в  ней  места,
ухватившись  за  которые  он  мог  бы  сломить  свою  жертву,  заставить  ее
беспрекословно повиноваться своей воле.
     Естественно, что  подавляющее  большинство обвиняемых в ереси  в начале
следствия  клялись  в  своей  невиновности,  в верности  церковным  канонам,
выдавали  себя  за  ревностных  католиков.   Одни  это  делали  потому,  что
действительно  ни в чем не были виновны, другие - потому, что  скрывали свои
подлинные  взгляды.  Инквизиторы  пытались  выколотить признания  из  тех  и
других.
     Однако  было  бы ошибочным считать, что  свою главную задачу инквизитор
видел прежде всего в отправке еретика на костер. Инквизитор в первую очередь
добивался  превращения  еретика  из  "слуги  дьявола"   в  "раба  господня".
Инквизитор  стремился вырвать у еретика раскаяние,  отречение от еретических
верований,  заставить  примириться  с  церковью. Но, чтобы такое превращение
действительно произошло и не было бы очередным обманом лукавого,  обвиняемый
должен  был, в  доказательство  искренности  своего  раскаяния, выдать своих
единоверцев и их друзей и сообщников.
     Бернар  Ги  приводит  в  своем  "пособии"  для  инквизиторов  следующий
примерный  текст  клятвенного  обещания,   которое   заставляли   произнести
раскаявшегося еретика его мучители в рясах: "Я  клянусь и обещаю до тех пор,
пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать
аресту и доставке инквизиторам еретиков любой  осужденной секты, в частности
такой-то, их "верующих",  сочувствующих,  пособников  и защитников,  а также
всех тех, о которых  я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь,
их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их".
     Допрос начинался с того, что  обвиняемого заставляли  под присягой дать
обязательство   повиноваться   церкви   и   правдиво  отвечать   на  вопросы
инквизиторов, выдать все, что знает о еретиках  и  ереси,  и выполнить любое
наложенное на него наказание.  После такой присяги любой  ответ обвиняемого,
не удовлетворявший инквизитора,  давал повод последнему обвинить свою жертву
в лжесвидетельстве, в отступничестве, в ереси  и, следовательно, угрожать ей
костром.
     При допросе инквизитор избегал  выдвигать конкретные  обвинения, ибо не
без основания опасался,  что его жертва будет готова дать любые требуемые от
нее показания, чтобы поскорей избавиться от своего мучителя.
     Инквизитор задавал десятки самых  разнообразных  и  часто  не имеющих к
делу никакого  отношения  вопросов с  целью  сбить  с  толку допрашиваемого,
заставить  его  впасть  в противоречия,  наговорить  с перепугу  нелепостей,
признать  за  собой  мелкие  грехи и  пороки.  Достаточно  было  инквизитору
добиться признания в богохульстве,  несоблюдении того или другого церковного
обряда  или  нарушении супружеской  верности,  как,  раздувая  эти  не столь
тяжелые  проступки, он  вынуждал  свою жертву признать  и другие, уже  более
опасные и чреватые для нее серьезными последствиями "прегрешения".
     Умение  вести   допрос,  то  есть  добиться  признания  у  обвиняемого,
считалось  главным   достоинством   инквизитора.  \   Со  временем  возникла
необходимость  в детальных инструкциях или  руководствах для инквизиторов, в
которых,  так  сказать,  суммировался  инквизиционный  опыт   и  приводились
варианты  допросов,  предназначенных  для  последователей  различных   сект.
Составители этих инквизиционных "вадемекумов"  исходили из предпосылки,  что
их жертвы  являются бессовестными  лжецами,  хитрейшими лицемерами, "слугами
дьявола",  которых  следовало  разоблачить  и  заставить  сознаться в  своих
"отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало.
     Автор  одного из таких "пособий", инквизитор  Бернар Ги,  отмечал,  что
невозможно  составить  раз  навсегда данную схему  допроса. В таком  случае,
писал  Ги,  сыны преисподней быстро привыкнут  к единой  методе и без  труда
научатся избегать расставляемые им инквизиторами капканы.
     Вот примерный  образец допроса,  которым рекомендовал руководствоваться
инквизитор Бернар Ги:
     "Когда приводят еретика на  суд, то он принимает самонадеянный вид, как
будто он уверен  в том, что  невинен.  Я его спрашиваю, зачем привели его ко
мне.  С вежливой улыбкой  он  отвечает, что он ожидает  от  меня  объяснения
этого.
     Я: "Вас  обвиняют  в  том, что  вы  еретик,  что  вы  веруете  и  учите
несогласно с верованием и учением святой церкви".
     Обвиняемый (поднимая глаза к небу с  выражением энергичного  протеста):
"Сударь, вы знаете, что я невиновен  и что  я никогда не  исповедовал другой
веры, кроме истинной христианской".
     Я:  "Вы  называете  вашу веру  христианской  потому, что считаете  нашу
ложной и  еретической, но я спрашиваю вас, не  принимали  ли  вы  когда-либо
других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?"
     Обвиняемый:  "Я верую в  то, во  что верует  римская церковь и чему  вы
публично поучаете нас".
     Я: "Быть  может,  в Риме есть несколько отдельных лиц,  принадлежащих к
вашей секте, которую вы считаете римской  церковью. Когда  я  проповедую,  я
говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы  веруете
в часть того, что  я проповедую; но  в то же время вы можете  быть еретиком,
отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать".
     Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".
     Я:  "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что  христианин должен веровать в
то,  во  что  веруют  члены  вашей секты.  Но  мы  теряем время  в  подобных
разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в  бога-отца, бога-сына и бога-духа
святого?"
     Обвиняемый: "Верую".
     Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии,
страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?"
     Обвиняемый (быстро): "Верую".
     Я:  "Веруете  ли  вы, что за обедней,  совершаемой священнослужителями,
хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?"
     Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?"
     Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?"
     Обвиняемый: "Я верую во все, чему  приказываете  веровать вы  и хорошие
ученые люди".
     Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте;
     если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите".
     Обвиняемый: "Я  охотно верую, как вы, если вы  поучаете меня тому,  что
хорошо для меня".
     Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с
учением ваших  ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли  вы, что на престоле в
алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?"
     Обвиняемый (резко): "Верую этому".
     Я: "Вы знаете,  что  там  есть тело и  что  все тела  суть  тела нашего
господа.  Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное  тело господа,
родившегося от  девы,  распятого, воскресшего,  восшедшего  на небеса  и так
далее?"
     Обвиняемый: "А вы сами верите этому?"
     Я: "Вполне".
     Обвиняемый: "Я тоже верую этому".
     Я: "Вы  верите,  что  я верю, но я вас спрашиваю не об  этом, а  о том,
верите ли вы сами этому?"
     Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои  слова по-своему, а
не  понимать  их просто и ясно, то я не  знаю, как  еще  говорить. Я человек
простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам".
     Я:  "Если вы  человек  простой,  то  и  отвечайте просто,  не  виляя  в
стороны".
     Обвиняемый: "Я готов".
     Я:  "Тогда не угодно ли вам поклясться, что  вы никогда не учили ничему
несогласному с верою, признаваемой нами истинной?"
     Обвиняемый  (бледнея):  "Если  я  должен   дать  присягу,  то  я  готов
поклясться".
     Я: "Я вас  спрашиваю  не о том,  должны ли  вы дать присягу,  а о  том,
хотите ли вы дать ее".
     Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну".
     Я:  "Я не принуждаю  вас  давать присягу,  ибо  вы, веря,  что клясться
запрещено, свалите грех  на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы
желаете присягнуть, то я приму вашу присягу".
     Обвиняемый:  "Для чего  же  я  буду присягать,  раз  вы не приказываете
этого?"
     Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси".
     Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому".
     Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил
бы  пальцы и  сказал:  бог мне свидетель, что я  никогда  не следовал ереси,
никогда не верил тому, что несогласно с истинной верой".
     Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что
говорит от имени другого лица так, что не принося настоящей присяги, он в то
же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в
своего рода  молитву,  например: "Да будет мне  свидетелем  бог,  что  я  не
еретик". И  если  его  после  этого спрашивают: "Поклялись ли  вы?",  то  он
отвечает:
     "Разве вы не слушали?".
     Прижатый к стене,  обвиняемый  обращается к милосердию  судьи и говорит
ему: "Если я согрешил,  то я  согласен покаяться;  помогите мне смыть с себя
несправедливое и  недобросовестное обвинение". Но энергичный  инквизитор  не
должен позволять  останавливать себя  подобным образом, он должен  неуклонно
идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях или, по
меньшей  мере,  открытого  отречения  под  присягой,  так  что  если позднее
обнаружится,  что  он дал ложную клятву, то его  можно будет,  не  подвергая
новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается
клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы
собираетесь дать присягу для того, чтобы  избежать костра,  то ваша  присяга
меня  не удовлетворит ни  десять, ни  сто,  ни тысячи раз,  ибо  вы  взаимно
разрешаете  друг другу известное число клятв, данных в  силу  необходимости.
Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с
вашими словами, ваши клятвы не спасут вас  от  костра. Вы только  оскверните
вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших
заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением"".
     Естественно, что такая или подобная схема допроса могла сбить с толку и
запутать как  виновного  в  ереси,  так  и совершенно невиновного  человека,
попавшего в инквизиторские тенета. Но все же добиться признаний только путем
хитроумно  и  коварно  построенного  допроса  инквизиторам далеко не  всегда
удавалось. Тогда пускались в ход другие, не  менее  действенные  средства  -
ложь,  обман, запугивание,  рассчитанные  на  то,  чтобы  подавить  личность
обвиняемого,  психологически загнать его в  тупик,  вызвать у  него  чувство
обреченности. Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался
перед  прямой фальсификацией  фактов. Не  имея  на  то никаких оснований, он
утверждал,    что   преступление   обвиняемого   доказано   и   подтверждено
многочисленными  свидетельскими  показаниями, в  том числе  его сослуживцев,
соседей, родных и знакомых, что обвиняемый может избежать костра и спасти от
такой  же  участи  своих  родственников  и  друзей  только  путем полного  и
искреннего признания своей вины.
     Для  убеждения  обвиняемого дать требуемые от него  показания к нему  в
камеру  подсаживались  специально  натренированные  для  этого  провокаторы,
которые,  прикидываясь   единомышленниками  и  доброжелателями  обвиняемого,
стремились   или  заполучить  против  него  новые  улики,  или  убедить  его
сознаться.  Если  это не давало результатов, то с этой же целью использовали
жену  и  детей,  слезы  и  убеждения  которых  могли  сделать  жертву  более
сговорчивой.
     "После  угроз,- пишет  Г.  Ч.  Ли,-  прибегали  к  ласкам. Заключенного
выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо
кормили и  где  с  ним  обращались с  видимой  добротой в  расчете,  что его
решимость ослабнет, колеблясь между надеждой  и отчаянием". Ли Г. Ч. История
инквизиции в средние века.
     У  инквизиторов было множество  и  других "гуманных" средств  для того,
чтобы сломить  волю своей жертвы.  Они могли  держать узника годами в тюрьме
без следствия и  суда, создавая  у него впечатление, что он заживо погребен.
Инквизиторы  не  дорожили временем, они могли  ждать. Они могли симулировать
суд в  надежде,  что  после  вынесения  ложного смертного приговора жертва в
порыве отчаяния "заговорит". Они могли поместить свою жертву, как это делали
в Венеции,  в  камеру с подвижными стенами, которые  ежедневно сближались на
вершок, угрожая неминуемо раздавить узника, или в камеру, которую постепенно
заливала вода. Они могли морить узника голодом, мучить его жаждой, держать в
сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали жизнь
его  в  сущий  ад.  Тюрьмы  инквизиции, указывает Г.  Ч.  Ли,  "были  вообще
невероятные конуры, но  всегда была возможность, если  это было в  интересах
инквизиции, сделать  их  еще более  ужасными.  Durus career  et  arcta  vita
(Суровая тюрьма и  тяжелая  жизнь (латинский))- положение  узника  на  цепи,
полумертвого от  голода, в яме без воздуха  - считалось прекрасным средством
добиться сознания". Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века.

ПЫТКИ.
     Все эти многочисленные средства "гуманного" воздействия приносили  свой
результат, и многие  узники инквизиции кончали тем, что признавали не только
действительные,  но и вымышленные  преступления  против веры. Многие, но  не
все:  причем, как  правило, чем  серьезнее было обвинение, тем  труднее было
инквизиторам  добиться  признания.  Но   инквизиторам   требовались,   кроме
признания,  еще и выдача  соучастников и, наконец,  отречение  от "греховных
заблуждений" и  примирение  с церковью.  А все это  давалось  с еще  большим
трудом, чем признание.
     Когда  инквизиторы приходили  к  заключению,  что  уговорами, угрозами,
хитростью невозможно сломить обвиняемого, они прибегали к насилию, к пыткам,
исходя  из  посылки,  что  физические  муки   просвещают  разум  значительно
эффективнее, чем муки моральные.
     Применение  пыток  инквизицией на протяжении  многих  веков и во многих
странах -  одно из ярчайших доказательств неспособности церкви одержать верх
над  своими  идейными  противниками  чисто  богословскими  методами,   силой
убеждения, а  не силой принуждения.  Теперь  церковники  в  свое  оправдание
говорят,  что,  дескать,  пытки  не  были  ими  выдуманы, что  они  якобы  с
незапамятных времен применялись гражданскими властями, что церковь-де только
следовала  их  примеру.   Эти  апологеты  забывают,  что  их   средневековые
предшественники  считали  саму  человеческую  жизнь  пыткой,  наказанием  за
первородный грех Адама  и Евы и  поэтому истязание  "бренного" тела  во  имя
спасения души рассматривали как акт милосердия по отношению к еретикам.
     Нынешние богословы, оправдывающие применение пыток  инквизицией ссылкой
на  подобную  же  практику  светских  властей, по-видимому,  не  отдают себе
отчета,  что  они  развенчивают  тем  самым  миф  о  божественном  характере
церковного  института.  Хороша  "матерь  страждущих" (так богословы  именуют
церковь), если она вынуждена для  поддержания своего  авторитета прибегать к
услугам палача, истязаниями и пытками убеждать  противников в своей правоте.
Когда  в  XVIII  в.  все  передовые  люди  Европы  осуждали  пытки,  церковь
продолжала их защищать. Применение насилия против  врагов церкви, а значит и
пытки, защищал Пий IX в своем  печально знаменитом "Силлабусе", о котором мы
уже упоминали.
     Хотя  пытки  применялись  церковниками по отношению к  подозреваемым  в
ереси  и  до  установления  инквизиционных   трибуналов,  узаконил  их  папа
Иннокентий  IV,  предписав в  булле  "Ad  extirpanda" "заставлять  силой, не
нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь
     (какое проявление отеческой заботы о грешнике! - И. Г.), всех пойманных
еретиков как губителей и убийц душ  и воров священных таинств и христианской
веры с  предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных
им других еретиков, верующих и их защитников,  так же как воров и грабителей
мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных
ими преступлениях".
     Последующие папы подтверждали эту буллу.  Александр IV (1260), Урбан IV
(1262),  Климент  IV  (1265)  возлагали  на  инквизиторов  все  обязанности,
связанные со следствием и  осуждением еретиков, в том числе и  пытки с целью
получения  у  них  признаний,  выдачи сообщников и отречения от  еретической
веры,  причем  инквизиторам  разрешалось  лично  "присутствовать"  во  время
истязаний, то есть руководить пытками и допрашивать пытаемого.
     Если в некоторых делах по  обвинению  в ереси о применении  инквизицией
пыток не упоминается,  это  вовсе не  значит, что пытка применялась только в
исключительных случаях. Церковный  историк инквизиции  Е.  Вакандар вынужден
признать, что отсутствие во многих делах  указаний на пытки объясняется тем,
что показания, данные под пыткой, считались недействительными,  если они  не
подтверждались  обвиняемым  "добровольно"  сутки  спустя. Это  подтверждение
регистрировалось  в  протоколе с указанием, что оно было сделано добровольно
без  применения  угроз  и  насилия.  Часто  в таких  случаях  предшествующие
показания, данные под пыткой, просто уничтожались.
     Пытки, применявшиеся инквизицией к своим жертвам,  вызывали повсеместно
ужас  и возмущение, и церковь была вынуждена считаться с этим. Однако соборы
и  папы римские  высказывались не за  их  отмену, а за пытки  "с  гарантиями
справедливости".
     Так, вселенский собор  во Вьенне в 1311  г. постановил, что пытки могут
производиться только с согласия епископа. Но это условие  вовсе не облегчало
участь жертв инквизиции. Власть "священного" трибунала была столь большой, а
внушаемый им страх столь  велик, что епископы смиренно одобряли все действия
инквизиторов. К тому же разве инквизиторы не действовали в интересах церкви,
то есть  тех же епископов, авторитет и власть которых  они защищали,  хотя и
жестокими,  но,   как  им  казалось,  действенными  и  поэтому  оправданными
средствами? Епископы могли  быть только признательны инквизиторам за то, что
те выполняли  за них  эту грязную работу. Они сотрудничали  с  инквизиторами
самым тесным и лояльным образом.
     Другие   постановления  указывали   на  то,  что  пытки   должны   быть
"умеренными" и применяться только однократно по отношению к обвиняемому.  Но
инквизиторы при  помощи богословских казуистов  и  при  молчаливом  согласии
самого  папского престола без  труда обходили такого рода ограничения.  Так,
например,  чтобы  не  испрашивать  согласия  епископа на  пытку, инквизиторы
заявляли, что постановления собора от 1311 г. относятся к обвиняемым, а не к
свидетелям. Подвергая  свидетелей  пытке по  своему  усмотрению, инквизиторы
утверждали, что  то  же  могут делать  с обвиняемыми,  которые  при допросах
превращаются в свидетелей по своему собственному делу или по делам других. О
том,  что  понимать  под "умеренной"  пыткой, решали  сами инквизиторы.  Они
считали, что обвиняемого правомочно пытать до тех пор, пока от него не будут
получены   необходимые   показания.   Только  после  этого  пытка  была   бы
"неоправданной" жестокостью.
     Столь же просто обходилось и  указание об однократном применении пытки.
Инквизиторы   просто  объявляли   пытку   "незаконченной",   "прерванной"  и
возобновляли  ее  по своему усмотрению до  тех  пор,  пока жертва не  давала
нужных  показаний или  когда  они убеждались, что пыткой нельзя сломить  ее.
Обвиняемый,  отказывавшийся  давать под пыткой  нужные инквизиции показания,
считался  изобличенным,  упорствующим  и  нераскаявшимся  еретиком.  В таких
случаях обвиняемого ждали отлучение от церкви и костер.
     Не меньшее ожесточение вызывал у инквизиторов и тот обвиняемый, который
давал  под  пыткой  требуемые  от  него   показания,   а  затем  отказывался
"добровольно" подтвердить их.  Такой непокорный  считался  "вновь  впавшим в
заблуждение" и как таковой подвергался новым суровым пыткам с целью добиться
от него "отречения от своего отречения".
     Инквизиция стремилась окутать покровом тайны все свои  преступления. Ее
сотрудники давали строжайший обет соблюдать  ее секреты. Того же требовали и
от  жертв. Если примиренный с церковью  и отбывший  свое наказание  грешник,
обретя свободу, начинал  утверждать,  что  раскаяние было  получено  от него
путем  насилия,  пыток и  тому подобными средствами,  то  его могли объявить
еретиком-рецидивистом  и на  этом  основании  отлучить от церкви и  сжечь на
костре.
     Прежде  чем  передать  обвиняемого  палачу,  инквизитор  зачитывал  ему
"предупреждение":  "Мы,  божьей  милостью  инквизитор,  имярек,  внимательно
изучив материалы дела, возбужденного против вас, и видя, что вы путаетесь  в
своих  ответах  и  что имеются  достаточные доказательства вашей вины, желая
услышать правду из ваших собственных уст и с тем, чтобы  больше  не уставали
уши ваших  судей, постановляем, заявляем и решаем такого-то дня и в таком-то
часу применить к вам пытку".
     Затем  обвиняемого  подвергали  процедуре  запугивания  -  знакомили  с
инструментами  пытки,  как  бы  психологически подготавливали  к предстоящим
испытаниям. Инквизиторы,  перед  которыми  во время  допросов всегда  лежала
Библия, обращались к жертвам, не повышая голоса, не подвергая  оскорблениям;
палачи призывали свои жертвы к покаянию, смирению, благоразумию,  примирению
с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение.
     Инквизиторы,  представлявшие   церковь  ("матерь   всех  страждущих!"),
утверждали, что  они действуют  в интересах обвиняемых, в интересах спасения
их  душ.  Именно  исходя  из  этих  благочестивых  побуждений,  они-де  были
вынуждены карать еретиков решительно, безжалостно, беспощадно. Но эти кары -
не  зло,  а  "спасительное лекарство", елей на  душевные  язвы - еретические
воззрения  обвиняемых.  Инквизиция,   утверждали  богословы,  не  мстила,  а
спасала;  не наказывала,  а  отвоевывала у нечистого  человеческую душу;  не
преследовала,  а  врачевала  души  заблудших  овечек  церкви.  Инквизиция  в
описаниях   теологов  -  не  мрачный   застенок  с  палачами   и  палаческим
инструментом, а некое подобие благотворительного института, церковной скорой
помощи,  спешившей  спасти  любого  грешника,  бросившего вызов  единственно
верному вероучению.  "Сопротивлявшиеся ее благодетельным  усилиям,- отмечает
Г.  Ч. Ли,- становились виновными в неблагодарности  и непослушании, темного
пятна которого ничто  не могло изгладить. Это были  отцеубийцы,  недостойные
снисхождения, и  если  их бичевали,  то  им  же  еще  оказывали этим  особую
милость". Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века.
     Набор палаческих инструментов в камере пыток  был  весьма однообразный:
дыба, кобыла,  плети. Часто применялась пытка водой,  жаждой, голодом. После
пытки  врач даже  залечивал  раны -  возводить  еретика на  костер надлежало
невредимым.  Но от  того,  что  пытательный "ассортимент" был ограничен, что
пытка  осуществлялась   в  "благопристойной"  обстановке,  положение  узника
инквизиции не являлось менее трагичным.
     Чтобы спастись, подсудимый  должен  был сперва признать себя виновным в
предъявляемом  ему  обвинении,  затем  выдать  подлинных   или  воображаемых
сообщников, и только тогда ему разрешали отречься  от ереси и примириться  с
церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то  мог отделаться
сравнительно легким  наказанием; если же инквизиторам  удавалось его сломить
только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара.

ПРИГОВОР.
     Итак, следствие  закончено. Инквизиторы  одержали победу  или потерпели
поражение.  В первом  случае обвиняемый  дал требуемые  от  него  показания,
признал себя виновным, отрекся  от  ереси, примирился  с церковью. Во втором
случае обвиняемый  решительно настаивал на  своей невиновности  или, признав
себя еретиком, отказывался отречься и покаяться. Теперь трибуналу инквизиции
предстояло вынести приговор, который соответствующим  образом  покарал бы  и
того и другого.
     Создав  инквизицию,  церковь  постоянно доказывала ссылками на  Библию,
Фому Аквинского и другие богословские авторитеты свое право карать не только
духовными, но и  "телесными" карами  провинившихся в  вопросах веры  овечек.
Иннокентий  III  в  послании судьям  г.  Витербо  от  25 марта  1199 г.  так
аргументировал  необходимость  жестокого преследования  еретиков:  "Светские
законы  наказывают  предателей  конфискацией  собственности  и  смертью,  из
милосердия они щадят их  детей.  Тем более  мы должны  отлучать  от церкви и
конфисковывать  собственность  тех,  кто является  предателями  веры  Иисуса
Христа;  ибо  куда более великий  грех нанесение  оскорбления  божественному
величию, чем величию суверена".
     Правда,  присваивая  себе  право расправляться с  ослушниками,  церковь
лицемерно  пыталась прикрыть его  покрывалом  милосердия, как  о том говорит
постановление   Тридентского  собора   (1545-1563),   призывавшее  епископов
беспощадно  наказывать  своих  пасомых  за  отступничество  от  официального
вероучения и в  то же  время относиться к ним с  "любовью и  терпением". Вот
текст этого иезуитского по своему  духу  постановления, вошедшего  составной
частью в предпоследний  канонический  кодекс: "Да помнят  епископы  и прочие
прелаты, что они пастыри, а не палачи, и да управляют они своими подданными,
не властвуя над ними, а любя их, подобно детям и братьям; стремясь призывами
и предупреждениями отделить их от  зла, дабы не наказывать их  справедливыми
карами, если они совершат проступки;
     и если  все же случится, что из-за человеческой бренности они  совершат
проступки, то их  следует исправлять, как учил  апостол,  соблюдая доброту и
терпение,  при  помощи убеждений  и горячих просьб; ибо во  многих  подобных
случаях приносит большую  пользу  благожелательство, чем строгость, призыв к
исправлению,   чем  угроза,  милосердие,  чем   сила;  если  же  серьезность
преступления   требует  наказания,  тогда   следует  применить  суровость  с
кротостью, справедливость с состраданием, строгость с  милосердием, для того
чтобы, не  создавая  резких  контрастов,  сохранилась дисциплина, полезная и
необходимая народам, и для того, чтобы те, кто наказан, исправились бы; если
же они не пожелают этого, то пусть постигшее их  наказание  послужит  другим
оздоровляющим примером и отвратит их от греховных дел".
     Это писалось в  середине XVI в., когда  ярко пылали костры инквизиции в
Испании, Португалии  и  в других странах, где католическая церковь сохраняла
свои преобладающие позиции...
     Собственно  говоря,   инквизитор,  как  и  любой   священник,   отлучал
нарушителей церковных законов от церкви и накладывал на  них другие кары.  И
все же разница в  данном случае между инквизитором и священником была весьма
существенной.  Последний не располагал  средствами насилия и принуждения,  и
поэтому   его    осуждение    не   производило   должного   впечатления   на
вероотступников. Другое дело инквизитор, обладавший не только неограниченной
властью над телом  и душой своих жертв,  но  и мощными средствами, делавшими
эту  власть  эффективной.  Отлучение,  провозглашенное  инквизитором,  пахло
костром, в  лучшем  же  случае - длительным  тюремным заключением и  потерей
состояния, не говоря уж о  моральных и физических пытках, при помощи которых
мастера "святого дела" не только калечили тела,  но и  растлевали души своих
многочисленных жертв.
     Хотя  обвиняемый  формально   не  был  лишен  возможности  нанять  себе
защитника, как утверждает Эймерик, на практике это исключалось, ибо защитник
еретика сам мог быть заподозрен в ереси, арестован и осужден инквизицией. Он
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая