Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

    [5]
    
    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
    
    ОБЩАЯ ТЕОРИЯ НЕВРОЗОВ (1917 [1916-17] г.)
    
    ШЕСТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ
    ПСИХОАНАЛИЗ И ПСИХИАТРИЯ
    
    Уважаемые дамы и господа! Я рад снова видеть вас после годичного перерыва
и продолжить наши беседы. В прошлом году я изложил вам психоаналитическую
разработку проблем ошибочных действий и сновидений; теперь я хотел бы ввести вас
в понимание невротических явлений, которые, как вы скоро узнаете, имеют много
общего как с теми, так и с другими. Но скажу заранее, что на этот раз я не могу
предоставить вам то же положение по отношению к себе, что в прошлом году. Тогда
оно объяснялось тем, что я не мог сделать ни одного шага, не согласовав его с
вашим суждением, я много дискутировал с вами, считался с вашими возражениями,
признавал, собственно, вас и ваш "здравый смысл" за высшую ин-
    [6]
    станцию. Дальше так продолжаться не может, причем по очень простой
причине. Ошибочные действия и сновидения как феномены не были вам незнакомы;
можно сказать, что у вас было столько же опыта, сколько и у меня, или вы легко
могли приобрести такой же опыт. Но область неврозов вам чужда; поскольку вы сами
не врачи, у вас нет к ней никакого иного доступа, кроме моих сообщений, а что
значит самое лучшее суждение, если нет знакомства с материалом, подлежащим
обсуждению.
    Однако не поймите моего заявления в том смысле, что я собираюсь читать вам
догматические лекции и добиваюсь того, чтобы вы непременно приняли их на веру.
Такое недоразумение было бы большой несправедливостью по отношению ко мне. Я не
хочу навязывать никаких убеждений - я намерен пробудить вашу мысль и поколебать
предубеждения. Если из-за фактического незнания вы не в состоянии иметь
суждения, то вам не следует ни верить, ни отрицать. Вы должны слушать и не
противиться воздействию того, о чем я вам расскажу. Убеждения приобретаются не
так легко, а если к ним приходят без труда, то они скоро теряют свою значимость
и оказываются не способными к сопротивлению. Право на убеждение имеет только
тот, кто подобно мне многие годы работал над одним и тем же материалом и сам
приобрел при этом тот же новый удивительный опыт. К чему вообще в
интеллектуальной области эти скороспелые убеждения, молниеносное обращение в
иную веру, моментальный отказ от нее? Разве вы не замечаете, что "соир de
foudre", любовь с первого взгляда, происходит совсем из другой - аффективной -
области? Даже от наших пациентов мы не требуем, чтобы они приходили к нам с
убеждением или готовностью стать сторонниками психоанализа. Часто это даже
вызывает подозрения. Благожелательный скепсис - вот самая желательная для нас их
установка. Так что и вы
    [7]
    попытайтесь проникнуться психоаналитическими взглядами наряду с
общепринятыми или психиатрическими(1), пока не представится случай, когда они
повлияют друг на друга, сообразуются друг с другом и объединятся в одно
окончательное убеждение.
    Но с другой стороны, вы ни минуты не должны полагать, что излагаемые мною
психоаналитические взгляды являются спекулятивной системой. Это, напротив, опыт
- либо непосредственное впечатление от наблюдения, либо результат его
переработки. Является ли эта переработка достаточной и оправданной, выяснится в
ходе дальнейшего развития науки, а по прошествии почти двух с половиной
десятилетий, достигнув довольно престарелого возраста, я без хвастовства смею
сказать, что работа, давшая эти наблюдения, была особенно тяжелой, интенсивной и
углубленной. У меня часто создавалось впечатление, будто наши противники
совершенно не хотят принимать во внимание это происхождение наших утверждений,
как будто они полагают, что дело идет всего лишь о субъективных идеях, которым
другой может
    ----------------------------------------
    (1) Психоанализ при изучении неврозов вступил в конфронтацию с психиатрией
как разделом медицины. В психиатрии господствовала ориентация (обусловленная
укорененностью ее понятий в естественнонаучном подходе к этиологии заболеваний)
на выявление органических причин патологических процессов. Психоанализ же,
исходя из принципа психической причинности, искал эти причины в сфере
бессознательной психики безотносительно к физиологическим (нейрогуморальным)
механизмам, которыми обусловлено ее функционирование. Конфронтация психоанализа
с психиатрией продолжалась и после Фрейда. Некоторые современные концепции
пытаются найти компромиссное решение, соединив психоаналитическую технику с
использованием психофармакологических средств и других методов воздействия на
деятельность головного мозга.
    [8]
    противопоставить свое собственное мнение. Это поведение противников мне не
совсем понятно. Может быть, это происходит от того, что врачи обычно так
безучастны к нервнобольным, так невнимательно выслушивают, что они хотят
сказать, что им кажется странной возможность получить из их сообщений что-то
ценное, т. е. проводить над ними серьезные наблюдения. В этой связи я обещаю
вам, что, читая эти лекции, я буду мало полемизировать, особенно с отдельными
лицами. Я не смог убедиться в правильности положения, что спор - отец всех
вещей. Я думаю, он происходит из греческой софистики и страдает, как и она,
переоценкой диалектики. Мне же, напротив, казалось, что так называемая научная
полемика в общем довольно бесплодна, не говоря уже о том, что она почти всегда
ведется крайне лично. Несколько лет назад и я мог похвалиться, что когда-то
вступил в настоящий научный спор с одним-единственным исследователем
(Лёвенфельдом из Мюнхена). Дело кончилось тем, что мы стали друзьями и остаемся
ими до сегодняшнего дня. Однако я давно не повторял этот опыт, так как не был
уверен в подобном исходе(1).
    ----------------------------------------
    (1) Отношение Фрейда к научной полемике как средству развития знаний,
отрицание ее позитивной роли в этом развитии отражают бесчисленные конфликты
внутри психоаналитического движения, критику его сторонниками друг друга,
приведшую к распаду этого движения на множество школ и направлений.
    Наиболее резкими оказались разногласия Фрейда с его ближайшими
приверженцами: австрийским психологом Альфредом Адлером (1870-1937), развившим
свою концепцию индивидуальной психологии, главным объяснительным понятием
которой являлось понятие о комплексе неполноценности как причине неврозов, и
швейцарским психологом Карлом Юнгом (1875-1961), основавшим так называемую
аналитическую психологию.
    [9]
    Вы, пожалуй, подумаете, что такой отказ от литературной дискуссии
свидетельствует об особенно большой нетерпимости к возражениям, о самомнении
или, как любезно выражаются в науке, о "помешательстве". На это я хотел бы вам
ответить, что если вы когда-нибудь приобретете какое-то убеждение благодаря
такому тяжелому труду, у вас тоже будет известное право придерживаться этого
убеждения с некоторым упорством. Далее я могу привести в качестве довода и то,
что во время своей работы я модифицировал свои взгляды по некоторым важным
вопросам, менял их, заменял новыми, о чем, разумеется, каждый раз делал
публичные сообщения. А каков результат этой откровенности? Одни вообще не узнали
о внесенных мною самим поправках и еще сегодня критикуют меня за положения,
которые давно не имеют для меня прежнего значения. Другие упрекают меня именно в
этих переменах и считают поэтому ненадежным. Не правда ли, кто несколько раз
поменял свои взгляды, тот вообще не заслуживает доверия, потому что легко
допустить, что и в своих последних утверждениях он мог ошибиться? Но того, кто
неуклонно придерживается однажды высказанного, считают упрямым и называют
помешанным. Что же делать перед лицом этих противоречивых заключений критики,
как не оставаться самим собой и вести себя так, как подсказывает собственное
мнение? На это я и решился и не дам удержать себя от внесения изменений и
поправок во все мои теории, которых требует мой растущий опыт. В
основополагающих взглядах я до сих пор не нашел ничего, что было бы необходимо
изменить, и надеюсь, что так будет и дальше.
    Итак, я намерен изложить вам психоаналитическое понимание невротических
явлений. При этом естественно соотнести их с уже изученными феноменами как
вследствие их аналогии, так и контраста. Нач-
    [10]
    ну с симптоматического действия, которое я наблюдаю у многих лиц во время
приема. С теми, кто приходит к нам в приемные часы, чтобы за четверть часа
рассказать о невзгодах своей долгой жизни, аналитик сделает не многое. Его более
глубокое знание не позволяет ему высказать заключение, как это сделал бы другой
врач: "Вы здоровы" - и дать совет: проделайте небольшой курс водолечения. Один
наш коллега на вопрос, что он делает со своими пациентами во время приема,
ответил, пожимая плечами: он налагает на них штраф в столько-то крон за их
шалости. Так что вы не удивляйтесь, услышав, что даже у самых занятых
психоаналитиков во время приема бывает не очень-то оживленно. Я устроил между
приемной и своим кабинетом двойную дверь и приказал обить ее войлоком.
Назначение этого маленького приспособления не вызывает сомнения. И вот постоянно
случается, что пациенты, которых я впускаю из приемной, забывают закрыть за
собой двери и поэтому почти всегда обе двери остаются открытыми. Заметив это, я
довольно нелюбезным тоном настаиваю на том, чтобы вошедший или вошедшая - будь
то элегантный господин или очень расфранченная дама - вернулся и исправил свою
ошибку. Это производит впечатление неуместной педантичности. С таким требованием
мне случалось попадать и впросак, когда дело касалось лиц, которые сами не могут
прикасаться к дверной ручке и рады, если сопровождающие их лица освобождают их
от этого прикосновения. Но в большинстве случаев я бывал прав, потому что тот,
кто оставляет открытой дверь из приемной в кабинет врача, принадлежит к дурно
воспитанным людям и заслуживает самого неприветливого приема. Не вставайте сразу
на их сторону, не выслушав всего. Эта небрежность пациента имеет место только в
том случае, если он был в приемной один и оставляет за собой пустую комнату, но
этого
    [11]
    никогда не случается, если с ним вместе ожидают другие, посторонние. В
этом последнем случае он прекрасно понимает, что в его интересах, чтобы его не
подслушивали, когда он говорит с врачом, и он никогда не забудет тщательно
закрыть обе двери.
    Детерминированное таким образом упущение пациента не является ни
случайным, ни бессмысленным, ни даже незначительным, потому что, как мы увидим,
оно определяет отношение пациента к врачу. Пациент принадлежит к большому числу
тех, кто требует от врача подлинной власти, хочет быть ослепленным, запуганным.
Может быть, спрашивая по телефону, в какое время ему лучше всего прийти, он
рассчитывал увидеть толпу жаждущих помощи, как перед филиалом [фирмы] Юлиуса
Мейнля.* И вот он входит в пустую, к тому же чрезвычайно скромно обставленную
приемную, и это его потрясает. Он должен заставить врача поплатиться за то, что
собирался отнестись к нему со слишком большим почтением, и вот он забывает
закрыть дверь между приемной и кабинетом врача. Этим он хочет сказать врачу: ах,
ведь здесь никого нет, и, вероятно, никто не придет, пока я буду здесь. И во
время беседы он вел бы себя неблаговоспитанно и неуважительно, если бы его
заносчивость с самого начала не осадили резким замечанием.
    В анализе этого незначительного симптоматического действия вы не найдете
ничего такого, что не было бы вам уже знакомо, а именно утверждение, что оно не
случайно, а имеет какой-то мотив, смысл и намерение, что оно входит в какую-то
душевную связь и свидетельствует как незначительный признак о каком-то более
важном душевном процессе. Но прежде всего
    ----------------------------------------
    * Продовольственные магазины фирмы, перед которыми в военное время стояли
очереди покупателей. - Прим. нем. изд.
    [12]
    этот проявившийся таким образом процесс не известен сознанию того, кто его
совершает, потому что ни один из пациентов, оставлявших открытыми обе двери, не
признался бы, что этим упущением он хотел выразить мне свое непочтение. Иной,
пожалуй, и припомнит чувство разочарования при входе в пустую приемную, но связь
между этим впечатлением и следующим за ним симптоматическим действием наверняка
осталась неведомой его сознанию.
    А теперь к этому небольшому анализу симптоматического действия давайте
привлечем наблюдение за одной больной. Я выбираю такой случай, который свеж у
меня в памяти, также и потому, что его можно относительно кратко изложить. В
любом таком сообщении просто невозможно избежать некоторых подробностей.
    Молодой офицер, ненадолго вернувшийся в отпуск, просит меня полечить его
тещу, которая, несмотря на самые благоприятные условия, отравляет жизнь себе и
своим близким, одержимая бессмысленной идеей. Я знакомлюсь с 53-летней хорошо
сохранившейся дамой любезного и простого характера, которая без сопротивления
рассказывает мне следующее. Она живет за городом в самом счастливом браке со
своим мужем, управляющим большой фабрикой. Она не может нахвалиться любезной
заботливостью своего мужа. 30 лет тому назад она вышла замуж по любви, с тех пор
никогда не было ни одного недоразумения, разногласия или повода для ревности.
Двое ее детей счастливы в браке, муж из чувства долга не хочет идти на покой.
Год тому назад случилось нечто невероятное, непонятное ей самой: она сразу
поверила анонимному письму, в котором ее прекрасный муж обвинялся в любовной
связи с молодой девушкой, и с тех пор ее счастье разбито. В подробностях дело
заключалось
    [13]
    примерно в следующем: у нее была горничная, с которой она, пожалуй,
слишком часто вела интимные разговоры. Эта девушка преследовала другую прямо-
таки со злобной враждебностью, потому что та гораздо больше преуспела в жизни,
хотя была лишь чуть лучшего происхождения. Вместо того чтобы поступить на
службу, она получила коммерческое образование, поступила на фабрику и вследствие
недостатка персонала из-за призыва служащих на военную службу выдвинулась на
хорошее место. Теперь она жила на самой фабрике, вращалась среди господ и даже
называлась барышней. Отставшая на жизненном поприще, естественно, была готова
наговорить на бывшую школьную подругу всевозможных гадостей. Однажды наша дама
беседовала с горничной об одном гостившем у них старом господине, о котором
знали, что он не жил со своей женой, а имел связь с другой. Она не знает, как
это вышло, что она вдруг сказала: "Для меня было бы самым ужасным, если бы я
узнала, что мой добрый муж тоже имеет связь". На следующий день она получила по
почте анонимное письмо, в котором измененным почерком сообщалось это как бы
накликанное ею известие. Она решила - и вероятно, правильно, - что письмо - дело
рук ее озлобленной горничной, потому что возлюбленной мужа была названа именно
та барышня, которую служанка преследовала своей ненавистью. Но хотя она тотчас
насквозь увидела всю интригу и знала в своей округе достаточно примеров,
свидетельствующих о том, как мало доверия заслуживают такие трусливые доносы,
случилось так, что это письмо ее сразу сразило. Ее охватило страшное
возбуждение, и она тотчас послала за мужем, чтобы выразить ему самые жестокие
упреки. Муж со смехом отрицал обвинение и сделал самое лучшее, что было
возможно. Он позвал домашнего и фабричного
    [14]
    врача, который постарался успокоить несчастную женщину. Дальнейшие
действия обоих были тоже вполне благоразумны. Горничной было отказано, однако
мнимая соперница осталась. С тех пор больная неоднократно успокаивалась
настолько, что больше не верила содержанию анонимного письма, но это успокоение
никогда не было полным и продолжительным. Достаточно было услышать имя той
барышни или встретить ее на улице, чтобы вызвать у нее новый всплеск недоверия,
боли и упреков.
    Вот история болезни этой славной женщины. Не нужен большой психиатрический
опыт, чтобы понять, что в противоположность другим нервнобольным она изобразила
свою болезнь скорее слишком мягко, как мы говорим, диссимулировала, и что, в
сущности, она никогда не теряла веры в обвинения анонимного письма.
    Какую позицию займет психиатр в этом случае болезни? Как он поведет себя в
случае симптоматического действия пациента, не закрывающего двери в приемную, мы
уже знаем. Он объявляет его лишенной психологического интереса случайностью,
которая его нисколько не касается. Но к случаю болезни ревнивой женщины такого
отношения быть не может. Симптоматическое действие кажется чем-то безразличным,
но в симптоме болезни видится нечто значительное. Он связан с интенсивным
субъективным страданием, он объективно угрожает совместной жизни семьи, так что
является предметом неизбежного интереса для психиатра. Сначала психиатр пытается
характеризовать симптом по его существенному свойству. Саму по себе идею,
которой мучается эта женщина, нельзя назвать бессмысленной; ведь бывает, что
немолодые мужья завязывают любовные отношения с молодыми девушками. Но что-то
другое в этом бессмысленно и
    [15]
    непонятно. У пациентки нет никакого другого основания, кроме утверждения
анонимного письма, верить в то, что ее нежный и верный супруг относится к этой
совсем не редкой категории мужей. Она знает, что это письмо не имеет никакой
доказательной силы, она в состоянии удовлетворительно объяснить его
происхождение; она должна была бы себя уверить, что у нее нет никаких поводов
для ревности, она и говорит это себе и тем не менее страдает так же, как если бы
она признавала эту ревность совершенно оправданной. Идеи такого рода,
неподвластные логическим и идущим от реальности аргументам, принято называть
бредовыми идеями. Милая дама страдает, таким образом, бредом ревности. Такова,
пожалуй, самая существенная характеристика этого случая болезни.
    После этой первой констатации наш психиатрический интерес возрастает как
будто еще больше. Если с бредовой идеей нельзя покончить ссылкой на реальность,
то, пожалуй, она и не имеет корней в реальности. Откуда же она тогда происходит?
Бредовые идеи бывают самого разнообразного содержания, почему в нашем случае
содержанием бреда является именно ревность? У кого образуются бредовые идеи и, в
частности, бредовые идеи ревности? Тут нам бы хотелось послушать психиатра, но
здесь-то он нас и подведет. Он вообще остановится только на одном-единственном
из наших вопросов. Он будет изучать историю семьи этой женщины и, может быть,
ответит нам: бредовые идеи бывают у таких лиц, в семье которых неоднократно
встречались подобные или другие психические нарушения. Другими словами, если у
этой женщины развилась бредовая идея, то у нее было к этому наследственное
предрасположение. Это, конечно, кое-что, но разве все, что мы хотим знать? Все,
что послужило причиной болезни? Следует ли нам
    [16]
    довольствоваться предположением, что если вместо какого-нибудь другого
развился бред ревности, это не имеет значения, случайно и необъяснимо? И следует
ли нам понять положение, заявляющее о преобладании наследственного влияния, и в
отрицательном смысле: безразлично, какие переживания потрясли эту душу, раз ей
было предопределено когда-то заболеть помешательством? Вы захотите узнать,
почему научная психиатрия не желает дать нам никаких дальнейших объяснений. Но я
вам отвечу: плут тот, кто дает больше, чем имеет. Ведь психиатр как раз и не
знает пути, ведущего к дальнейшему пониманию такого случая. Он вынужден
довольствоваться диагнозом и неуверенным прогнозом дальнейшего течения болезни,
несмотря на богатый опыт.
    Но может ли психоанализ достичь в этом случае большего? Несомненно;
надеюсь показать вам, что даже в столь трудном случае он способен открыть нечто
такое, что дает возможность самого глубокого проникновения в суть дела. Во-
первых, прошу обратить ваше внимание на ту незначительную деталь, что пациентка
прямо спровоцировала анонимное письмо, на котором основана ее бредовая идея,
высказав накануне интриганке мысль, что для нее было бы величайшим несчастьем,
если бы ее муж имел любовную связь с молодой девушкой. Этим она навела служанку
на мысль послать ей анонимное письмо. Так что бредовая идея приобретает
известную независимость от анонимного письма; она уже до него имелась у больной
в форме опасения - или желания. Прибавьте к этому еще то, что дали два часа
анализа других незначительных намеков. Правда, пациентка отнеслась очень
отрицательно к требованию после рассказа своей истории сообщить дальнейшие
размышления, приходящие ей в голову мысли и воспоминания. Она утверж-
    [17]
    дала, что ей ничего не приходит в голову, что она уже все сказала, и через
два часа попытка дальнейшей беседы с ней действительно вынуждена была
прекратиться, так как она заявила, что чувствует себя уже здоровой и уверена,
что болезненная идея больше не появится. Она сказала это, конечно, только из
сопротивления и страха перед продолжением анализа. Но за эти два часа она все-
таки обронила несколько замечаний, которые допускают определенное толкование,
даже делают его неизбежным, и это толкование проливает яркий свет на
происхождение ее бреда ревности. Она сама была сильно влюблена в молодого
человека, того самого зятя, по настоянию которого обратилась ко мне как
пациентка. Об этой влюбленности она ничего не знала или, может быть, знала очень
мало; при существовавших родственных отношениях эта влюбленность могла легко
маскироваться под безобидную нежность. При всем нашем опыте нам нетрудно
проникнуть в душевную жизнь этой 53-летней порядочной женщины и хорошей матери.
Такая влюбленность, как нечто чудовищное, невозможное, не могла стать
сознательной; однако она оставалась и как бессознательная лежала тяжелым грузом.
Что-то должно было с ней произойти, какой-то выход должен был быть найден, и
самое простое облегчение предоставил механизм смещения, который так часто
участвует в возникновении бредовой ревности. Если не только она, старая женщина,
влюблена в молодого мужчину, но и ее старый муж поддерживает любовную связь с
молодой девушкой, то она освобождалась бы от упреков совести из-за неверности.
Фантазия о неверности мужа была, таким образом, охлаждающим компрессом на ее
жгучую рану. Ее собственная любовь не осознавалась ею, но ее отражение, дававшее
ей такие преимущества, навязчиво осознавалось в виде
    [18]
    бреда. Все доводы против него, разумеется, не достигали цели, потому что
направлялись лишь против отражения, а не против первоначального образа, которому
оно было обязано своей силой и который неприкосновенно оставался скрытым в
бессознательном.
    А теперь сопоставим, что нам дал для понимания этого случая болезни
короткий, но затрудненный психоанализ. Разумеется, при условии, что наши
сведения получены правильно, чего я с вами не могу здесь обсуждать. Во-первых,
бредовая идея не является больше чем-то бессмысленным или непонятным, она
осмысленна, хорошо мотивирована, связана с аффективным переживанием больной. Во-
вторых, она представляет собой необходимую реакцию на бессознательный душевный
процесс, угадываемый по другим признакам, и обязана своим бредовым характером
именно этому отношению, его устойчивости перед натиском логики и реальности. Она
сама есть что-то желанное, своего рода утешение. В-третьих, переживанием,
независимо от заболевания, недвусмысленно определяется появление именно бредовой
идеи ревности, а не какой-нибудь другой. Вы ведь помните, что она накануне
высказала интриганке мысль, что для нее было бы самым ужасным, если бы ее муж
оказался неверным ей. Не оставляйте без внимания также обе аналогии с
проанализированным нами симптоматическим действием, имеющие важное значение для
объяснения смысла или намерения и определения отношения к имеющемуся в этой
ситуации бессознательному.
    Разумеется, тем самым не дается ответа на все вопросы, которые мы могли
поставить в связи с этим случаем. Больше того, этот случай болезни полон других
проблем, таких, которые пока вообще неразрешимы, и других, которые не могут быть
решены вследствие некоторых неблагоприятных условий. Например, почему эта
счастливая в браке женщина поддается влюбленное -
    [19]
    ти в своего зятя, и почему облегчение, которое могло бы быть достигнуто и
другим способом, осуществляется в форме такого отражения, проекции своего
собственного состояния на мужа? Но не думайте, что ставить такие вопросы можно
только из праздного любопытства. В нашем распоряжении уже есть некоторый
материал для возможного ответа на них. Пациентка находится в том критическом
возрасте, когда сексуальная потребность у женщин вдруг нежелательно возрастает;
этого одного уже достаточно. Или к этому могло присоединиться то, что ее добрый
и верный супруг уже в течение нескольких лет не обладает той сексуальной
способностью, в которой нуждалась хорошо сохранившаяся женщина для своего
удовлетворения. Опыт обратил наше внимание на то, что именно такие мужчины,
верность которых вполне естественна, отличаются особой нежностью в обращении со
своими женами и необыкновенной терпимостью к их нервным недугам. Далее,
небезразлично, что именно молодой муж дочери стал объектом этой патогенной
влюбленности. Сильная эротическая привязанность к дочери, обусловленная в
конечном счете сексуальной конституцией матери, часто находит свое продолжение в
таком превращении. Смею вам напомнить в этой связи, что отношения между тещей и
зятем с давних пор считались у людей особенно щекотливыми и у первобытных
народов дали повод для очень строгих предписаний табу и "избегания" друг друга.*
Эти отношения часто переходят желательную культурную границу как в
положительную, так и в отрицательную сторону. Какой из этих трех моментов
проявился в нашем случае, два ли из них, все ли они соединились, этого я вам,
правда, сказать не могу, но только потому, что у меня не было возможности
продолжить анализ данного случая больше двух часов.
    ----------------------------------------
    * Ср.: Тотем и табу.
    [20]
    Теперь я замечаю, уважаемые дамы и господа, что все время говорил о вещах,
к пониманию которых вы еще не подготовлены. Я сделал это для того, чтобы
сравнить психиатрию с психоанализом. А теперь я хочу спросить вас об одном:
заметили вы какое-нибудь противоречие между ними? Психиатрия не пользуется
техническими методами психоанализа, она не пробует связывать что-то с
содержанием бредовой идеи и, указывая на наследственность, дает нам очень общую
и отдаленную этиологию, вместо того чтобы показать более частные и близкие
причины. Но разве в этом кроется противоречие, противоположность? Не является ли
это скорее усовершенствованием? Разве признание наследственного фактора умаляет
роль переживания, не объединяются ли оба фактора самым действенным образом? Вы
согласитесь со мной, что, по существу, в психиатрической работе нет ничего, что
могло бы противоречить психоаналитическому исследованию. Так что психиатры
противятся психоанализу, а не психиатрия. Психоанализ относится к психиатрии
приблизительно как гистология к анатомии: одна изучает внешние формы органов,
другая - их строение из тканей и элементарных частичек. Противоречие между этими
двумя видами изучения, одно из которых продолжает другое, просто трудно себе
представить. Вы знаете, что сегодня анатомия считается основой научной медицины,
но было время, когда вскрывать человеческие трупы для того чтобы познакомиться с
внутренним строением тела, было так же запрещено, как сегодня кажется
предосудительным заниматься психоанализом, чтобы узнать о внутреннем механизме
душевной жизни. И может быть, в недалеком будущем мы поймем, что глубоко научная
психиатрия невозможна без хорошего знания глубоко лежащих, бессознательных
процессов в душевной жизни.
    [21]
    Возможно, среди вас найдутся и сторонники столь ненавидимого психоанализа,
которым будет приятно, если он сможет оправдаться с другой, терапевтической
стороны. Вы знаете, что наша сегодняшняя психиатрическая терапия не в состоянии
воздействовать на бредовые идеи. Может быть, психоанализ благодаря своим
взглядам на механизм [образования] симптомов способен на это? Нет, господа, он
не может этого; он так же бессилен против этого недуга, как и любая другая
терапия, по крайней мере, пока. Хотя мы можем понять, что произошло с больным, у
нас нет, однако, никакого средства сделать это понятным для самих больных. Вы
слышали, что мне удалось только начать анализ этой бредовой идеи. Станете ли вы
поэтому утверждать, что анализ таких случаев не нужен, потому что бесплоден? Я
думаю, что все-таки нет. Мы имеем право, даже обязанность проводить
исследование, не считаясь с непосредственным полезным эффектом. В конце концов
мы не знаем, где и когда каждая частица знания превратится в умение, в том числе
и терапевтическое. Если бы психоанализ был бы таким же безуспешным во всех
других формах нервных и психических заболеваний, как в области бредовых идей, он
все равно остался бы полностью оправданным как незаменимое средство научного
исследования. Хотя тогда мы оказались бы не в состоянии применить его; люди, на
которых мы хотим учиться, живые люди со своей собственной волей и по своим
мотивам участвующие в работе, отказали бы нам в этом. Разрешите мне поэтому
сегодня закончить сообщением, что есть большие группы нервных расстройств, где
мы действительно смогли воплотить наши знания в терапевтическое умение, и что
при известных условиях мы достигаем в случаях этих заболеваний, обычно трудно
поддающихся лечению, успехов, не уступающих никаким другим в области внутренней
терапии.
    
    
    
    [22]
    
    СЕМНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ
    
    Смысл симптомов
    
    Уважаемые дамы и господа! На прошлой лекции я говорил вам, что клиническая
психиатрия обращает мало внимания на форму проявления и содержание отдельного
симптома, а психоанализ именно с этого начинал и установил прежде всего, что
симптом осмыслен и связан с переживанием больного. Смысл невротических симптомов
был открыт сначала И. Брейером благодаря изучению и успешному излечению одного
случая истерии, ставшего с тех пор знаменитым (1880-1882). Верно, что Пьер Жане
независимо [от него] доказал то же самое; французскому исследователю принадлежит
даже литературный приоритет, потому что Брейер опубликовал свое наблюдение лишь
более десяти лет спустя (1893-1895), сотрудничая со мной. Впрочем, нам должно
быть безразлично, кем сделано это открытие, потому что вы знаете, что любое
открытие делается больше чем один раз, и ни одно не делается сразу, а успех все
равно не сопутствует заслугам. Америка не носит имя Колумба. До Брейера и Жане
крупный психиатр Лере высказал мнение, что даже бреды душевнобольных должны были
бы быть признаны осмысленными, если бы мы только умели их переводить. Признаюсь,
я долгое время очень вы-
    [23]
    соко оценивал заслугу П. Жане в объяснении невротических симптомов, так
как он понимал их как выражение idees inconscientes,* владеющих больными. Но
после того Жане с чрезвычайной сдержанностью высказывался таким образом, как
будто хотел признаться, что бессознательное было для него не чем иным, как
способом выражения, вспомогательным средством, ипе facon de parler,** под этим
он не подразумевал ничего реального. С тех пор я больше не понимаю рассуждений
Жане, но полагаю, что он совершенно напрасно лишил себя многих заслуг.
    Итак, невротические симптомы, как ошибочные действия, как сновидения,
имеют свой смысл и так же, как они, по-своему связаны с жизнью лиц, у которых
они обнаруживаются. Этот важный результат исследования мне хотелось бы пояснить
вам несколькими примерами. Можно только утверждать, но не доказать, что так
бывает всегда и во всех случаях. Тот, кто попытается приобрести свой собственный
опыт, убедится в этом. Но по известным соображениям я возьму эти примеры не из
области истерии, а из области другого, весьма странного, в принципе очень
близкого ей невроза, о котором я должен вам сказать несколько вводных слов. Этот
так называемый невроз навязчивых состояний не столь популярен, как всем
известная истерия; он, если можно так выразиться, не столь вызывающе шумлив,
выступает скорее частным делом больного, почти полностью отказывается от
соматических проявлений и все свои симптомы создает в душевной области. Невроз
навязчивых состояний и истерия - это те формы невротического заболевания, на
изучении которых прежде всего и был построен психоанализ, в лечении которых наша
терапия
    ----------------------------------------
    * Бессознательных идей (франц.). - Прим. пер.
    ** Речевым оборотом (франц.). - Прим. ред. перевода.
    [24]
    также достигает своего триумфа. Но невроз навязчивых состояний, который
обходит тот загадочный скачок из душевного в соматическое, благодаря
психоаналитическому исследованию стал нам, собственно говоря, более ясным и
знакомым, чем истерия, и мы узнали, что определенные крайние характерные
невротические черты в нем проявляются намного резче.
    Невроз навязчивых состояний выражается в том, что больные заняты мыслями,
которыми они, собственно, не интересуются, чувствуют в себе импульсы, кажущиеся
им весьма чуждыми, и побуждения к действиям, выполнение которых хотя и не
доставляет им никакого удовольствия, но отказаться от него они никак не могут.
Мысли (навязчивые представления) сами по себе могут быть бессмысленными или же
только безразличными для индивидуума, часто они совершенно нелепы, во всяком
случае, они являются результатом напряженной, изнурительной для больного
мыслительной деятельности, которой он очень неохотно отдается. Против своей воли
он должен заниматься самокопанием и раздумывать, как будто дело идет о его самых
важных жизненных задачах. Импульсы, которые больной чувствует в себе, могут
производить также впечатление нелепого ребячества, но по большей части они имеют
самое страшное содержание, типа попыток к совершению тяжких преступлений, так
что больной не только отрицает их как чуждые, но в ужасе бежит от них и
защищается от их исполнения запретами, отказами и ограничениями своей свободы.
При этом в действительности они никогда, ни разу не доходят до исполнения; в
результате побеждают бегство и осторожность. То, что больной действительно
исполняет как так называемые навязчивые действия, - безобидные, несомненно
незначительные действия, по большей части повторения, церемониальные украше-
    [25]
    ния деятельностей обыденной жизни, из-за чего эти необходимые отправления
жизненных потребностей: отход ко сну, умывание, туалет, прогулка - становятся в
высшей степени продолжительными и превращаются в почти неразрешимые проблемы.
Болезненные представления, импульсы и действия в отдельных формах и случаях
невроза навязчивых состояний сочетаются далеко не в равных частях; существует
скорее правило преобладания в [общей] картине одного или другого из этих
моментов, что и дает болезни название, однако общие черты всех этих форм
достаточно очевидны.
    Это, конечно, чудовищное страдание. Я полагаю, что самой необузданной
психиатрической фантазии не удалось бы придумать ничего подобного, и если бы
этого нельзя было видеть ежедневно, никто бы не решился этому поверить. Но не
подумайте, что вы окажете больному услугу, если будете его уговаривать
отвлечься, не заниматься этими глупыми мыслями, а сделать что-нибудь разумное
вместо своих пустяков. Он и сам бы этого хотел, потому что его сознание
совершенно ясно, он разделяет ваше суждение о своих навязчивых симптомах, да он
сам вам об этом рассказывает. Он только не может иначе; то, что в неврозе
навязчивых состояний прорывается к действию, делается с такой энергией, для
которой, вероятно, нет никакого сравнения в нормальной душевной жизни. Он может
лишь одно: сместить, заменить, употребить вместо одной глупой идеи другую,
несколько ослабленную, перейти от одной предосторожности или запрета к другому,
выполнить вместо одного церемониала другой. Он может сместить навязчивое
состояние, но не устранить его. Способность всех симптомов сдвигаться подальше
от своей первоначальной формы является главной характерной чертой его болезни;
кро-
    [26]
    ме того, бросается в глаза, что противоположности (полярности), которыми
полна душевная жизнь, в его состоянии проявляются особенно резко разделенными.
Наряду с навязчивым состоянием положительного или отрицательного содержания в
интеллектуальной области возникает сомнение, постепенно подтачивающее даже самое
надежное в обычных условиях. Все вместе приводит ко все возрастающей
нерешительности, отсутствию энергии, ограничению свободы. При этом страдающий
навязчивым состоянием невротик исходно имеет весьма энергичный характер, часто
чрезвычайно упрям, как правило, интеллектуально одарен выше среднего уровня. По
большей части он достигает высокой степени этического развития, отличается
чрезмерной совестливостью, корректен больше обыкновенного. Можете себе
представить, каких трудов стоит хоть сколько-нибудь разобраться в этом
противоречивом сочетании свойств характера и симптомов болезни. Пока мы и не
стремимся ни к чему другому, как к пониманию некоторых симптомов этой болезни, к
[приобретению] возможности их толкования.
    Быть может, имея в виду наше обсуждение, вы захотите прежде узнать, как
относится к проблемам невроза навязчивых состояний современная психиатрия. Но
это бесполезное дело. Психиатрия дает различным навязчивым состояниям названия,
но больше ничего не говорит о них. Зато она подчеркивает, что носители этих
симптомов "дегенераты". Это мало удовлетворяет, это, собственно, оценка,
суждение вместо объяснения. Нам следует знать, что именно у людей такого склада
и встречаются всевозможные странности. Мы даже полагаем, что лица, у которых
развиваются такие симптомы, должны быть от природы иными, чем другие люди. Но
хотелось бы спросить: являются ли они более "дегенератами", чем другие
нервнобольные,
    [27]
    например, истерики или больные психозами? Характеристика, очевидно, опять
слишком общая. И можно даже засомневаться в ее правильности, если узнаешь, что
такие симптомы встречаются у замечательных людей с особенно высокой и полезной
для общества работоспособностью. Обычно мы знаем мало интимного о наших
образцово великих людях благодаря их собственной скрытности и лживости их
биографов, но иногда бывает, что кто-то является таким фанатиком правды, как
Эмиль Золя, и тогда мы узнаем, сколь многими странными навязчивыми привычками он
страдал всю свою жизнь.*
    Тогда психиатрия нашла выход, говоря о Degeneres superieurs.** Прекрасно -
но благодаря психоанализу мы узнали, что эти странные навязчивые симптомы, как
другие недуги и у других людей, недегенератов, можно надолго устранить. Мне
самому это неоднократно удавалось.
    Хочу привести вам лишь два примера анализа навязчивого симптома, один из
давнишнего наблюдения, который я не могу заменить лучшим, и другой,
встретившийся мне недавно. Я ограничусь этим незначительным числом примеров,
потому что при таком сообщении приходится быть очень обстоятельным, входить во
все подробности.
    Одна почти 30-летняя дама, страдавшая самыми тяжелыми навязчивыми
явлениями, которой я, пожалуй, помог бы, если бы коварный случай не сорвал моей
работы, - может быть, я еще расскажу вам об этом - несколько раз в день
проделывала между прочим следующее странное навязчивое действие. Она
    ----------------------------------------
    * Тулуз Э. Эмиль Золя, медико-психологическое исследование. Париж, 1896.
    ** Высших дегенератах (франц.). - Прим. ред. перевода.
    [28]
    выбегала из своей комнаты в соседнюю, становилась там на определенное
место у стоявшего посередине стола, звонила горничной, давала ей какое-нибудь
незначительное поручение или отпускала ни с чем и затем убегала обратно. Это,
конечно, не тяжелый болезненный симптом, но он мог все-таки вызвать любопытство.
Объяснение явилось самым естественным, не допускающим возражений образом,
исключающим всякое вмешательство со стороны врача. Я совершенно не представляю
себе, как бы я мог прийти к какому-либо предположению о смысле этого навязчивого
действия, к какому-либо предположению относительно его толкования. Сколько я ни
спрашивал больную: "Почему вы это делаете, какой это имеет смысл?" - она
отвечала: "Я не знаю". Но однажды, после того как мне удалось побороть ее важное
принципиальное сомнение, она вдруг осознала и рассказала все, что имело
отношение к навязчивому действию. Более десяти лет тому назад она вышла замуж за
человека намного старше ее, который оказался импотентом в первую брачную ночь.
Бесчисленное множество раз вбегал он из своей комнаты в ее, чтобы повторить
попытку, но каждый раз безуспешно. Утром он с досадой сказал: "Ведь стыдно перед
горничной, когда она будет убирать постель", схватил бутылку красных чернил,
которая случайно оказалась в комнате, и вылил ее содержимое на простыню, но не
на то место, которое могло бы иметь право на такое пятно. Сначала я не понял,
что общего между этим воспоминанием и обсуждаемым навязчивым действием, так как
находил сходство только в повторяющемся выбеганий и вбегании в комнату и кое-что
еще в появлении горничной. Тогда пациентка подвела меня к столу во второй
комнате и показала большое пятно на скатерти. Она объяснила также, что
становится у стола так,
    [29]
    чтобы вызванная ею девушка не могла не заметить пятна. Теперь нельзя было
сомневаться в интимной связи между той сценой после брачной ночи и ее теперешним
навязчивым действием; на этом примере, однако, можно еще многому поучиться.
    Прежде всего, ясно, что пациентка идентифицирует себя со своим мужем; она
играет его роль, подражая его беготне из одной комнаты в другую. Придерживаясь
этого сравнения, мы должны согласиться далее, что кровать и простыню она
замещает столом и скатертью. Это показалось бы произвольным, но мы не зря
изучали символику сновидений. В сновидении как раз очень часто видят стол,
который следует толковать, однако, как кровать. Стол и кровать вместе составляют
брак, поэтому одно легко ставится вместо другого.
    То, что навязчивое действие имеет смысл, как будто уже доказано; оно
кажется изображением, повторением той значимой сцены. Но нас никто не заставляет
ограничиваться этим внешним сходством; если мы исследуем отношение между обоими
подробнее, то, вероятно, нам откроется нечто более глубокое - намерение
навязчивого действия. Его ядром, очевидно, является вызов горничной, которой она
показывает пятно в противоположность замечанию своего мужа: стыдно перед
девушкой. Он, роль которого она играет, таким образом, не стыдится девушки;
пятно, судя по этому, на правильном месте. Итак, мы видим, что она не просто
повторила сцену, а продолжила ее и исправила, превратив в правильную. Но этим
она исправляет и другое, что было так мучительно в ту ночь и потребовало для
выхода из положения красных чернил, - импотенцию. Навязчивое действие говорит:
нет, это неверно, ему нечего стыдиться горничной, он не был импотентом; оно
изображает, как в сновиде-
    [30]
    нии, это желание выполненным в настоящем действии, оно служит намерению
возвысить мужа над тогдашней неудачей.
    Сюда прибавляется все то, что я мог бы рассказать вам об этой женщине;
вернее говоря, все, что мы о ней еще знаем, указывает нам путь к этому
толкованию самого по себе непонятного навязчивого действия. Уже много лет
женщина живет отдельно от своего мужа и борется с намерением расторгнуть свой
брак по суду. Но не может быть и речи о том, чтобы она освободилась от него; она
вынуждена оставаться ему верной, отдаляется от всего света, чтобы не впасть в
искушение, в своей фантазии она извиняет и возвеличивает его. Да, самая глубокая
тайна ее болезни в том, что благодаря ей она охраняет мужа от злых сплетен,
оправдывает свое отдаление от него и дает ему возможность вести покойную
отдельную жизнь. Так анализ безобидного навязчивого действия выводит на прямой
путь к самому глубокому ядру заболевания, но в то же время выдает нам
значительную долю тайны невроза навязчивых состояний вообще. Я охотно задерживаю
ваше внимание на этом примере, потому что в нем соединяются условия, которых по
справедливости нельзя требовать от всех случаев. Здесь больная сразу нашла
толкование симптома без руководства или вмешательства аналитика, и оно
осуществилось благодаря связи с переживанием, относящимся не к забытому детскому
периоду, как это обычно бывает, а случившимся в зрелой жизни больной и
оставившим неизгладимый след в ее памяти. Все возражения, которые критика имеет
обыкновение приводить против наших толкований симптомов, в этом отдельном случае
снимаются. Разумеется, дело у нас обстоит не всегда столь хорошо.
    И еще одно! Не бросилось ли вам в глаза, как это незаметное навязчивое
действие ввело нас в интим-
    [31]
    ную жизнь пациентки? Женщина вряд ли может рассказать что-нибудь более
интимное, чем историю своей первой брачной ночи, и разве случайно и
незначительно то, что мы пришли именно к интимностям половой жизни? Правда, это
могло бы быть следствием сделанного мною на этот раз выбора. Не будем торопиться
с суждением и обратимся ко второму, совершенно иному примеру часто
встречающегося действия, а именно к церемониалу укладывания спать.
    Девятнадцатилетняя цветущая одаренная девушка, единственный ребенок своих
родителей, которых она превосходит по образованию и интеллектуальной активности,
была неугомонным и шаловливым ребенком, а в течение последних лет без видимых
внешних причин превратилась в нервнобольную. Она очень раздражительна, особенно
против матери, всегда недовольна, удручена, склонна к нерешительности и сомнению
и, наконец, признается, что не в состоянии больше одна ходить по площадям и
большим улицам. Мы не будем много заниматься ее сложным болезненным состоянием,
требующим по меньшей мере двух диагнозов, агорафобии и невроза навязчивых
состояний, а остановимся только на том, что у этой девушки развился также
церемониал укладывания спать, от которого она заставляет страдать своих
родителей. Можно сказать, что в известном смысле любой нормальный человек имеет
свой церемониал укладывания спать или требует соблюдения определенных условий,
невыполнение которых мешает ему заснуть; он облек переход от состояния
бодрствования ко сну в определенные формы, которые он одинаковым образом
повторяет каждый вечер. Но все, что требует здоровый от условий для сна, можно
рационально понять, и если внешние обстоятельства вызывают необходимые
изменения, то он легко подчиняется. Но патологический церемо-
    [32]
    ниал неуступчив, он умеет добиться своего ценой самых больших жертв, и он
точно так же прикрывается рациональным обоснованием и при поверхностном
рассмотрении кажется отличающимся от нормального лишь некоторой преувеличенной
тщательностью. Но если присмотреться поближе, то можно заметить, что покрывало
рациональности слишком коротко, что церемониал включает требования, далеко
выходящие за рациональное обоснование, и другие, прямо противоречащие ему. Наша
пациентка в качестве мотива своих ночных предосторожностей приводит то, что для
сна ей нужен покой и она должна устранить все источники шума. С этой целью она
поступает двояким образом: останавливает большие часы в своей комнате, все
другие часы из комнаты удаляются, она не терпит даже присутствия в ночной
тумбочке своих крохотных часов на браслете. Цветочные горшки и вазы составляются
на письменном столе так, чтобы они ночью не могли упасть, разбиться и
потревожить ее во сне. Она знает, что все эти меры могут иметь только кажущееся
оправдание для требования покоя, тикание маленьких часов нельзя услышать, даже
если бы они оставались на тумбочке, и все мы знаем по опыту, что равномерное
тикание часов с маятником никогда не мешает сну, а скорее действует усыпляюще.
Она признает также, что опасение, будто цветочные горшки и вазы, оставленные на
своем месте, ночью могут сами упасть и разбиться, лишено всякой вероятности. Для
других требований церемониала она уже не ссылается на необходимость покоя.
Действительно, требование, чтобы дверь между ее комнатой и спальней родителей
оставалась полуоткрытой, исполнения которого она добивается тем, что вставляет в
приоткрытую дверь различные предметы, кажется, напротив, может стать источником
нарушающих ти-
    [33]
    шину шумов. Но самые важные требования относятся к самой кровати. Подушка
у изголовья кровати не должна касаться деревянной спинки кровати. Маленькая
подушечка для головы может лежать на большой подушке не иначе как образуя ромб;
голову тогда она кладет точно по длинной диагонали ромба. Перина ("Duchent", как
говорим мы в Австрии), перед тем как ей укрыться, должна быть взбита так, чтобы
ее край у ног стал совсем толстым, но затем она не упустит снова разгладить это
скопление перьев.
    Позвольте мне обойти другие, часто очень мелкие подробности этого
церемониала; они не научили бы нас ничему новому и слишком далеко увели бы от
наших целей. Не упускайте, однако, из виду, что все это происходит не так уж
гладко. При этом ее не оставляет опасение, что не все сделано, как следует; все
должно быть проверено, повторено, сомнение возникает то по поводу одной, то по
поводу другой предосторожности, и в результате проходит около двух часов, в
течение которых девушка сама не может спать и не дает уснуть испуганным
родителям.
    Анализ этих мучений протекал не так просто, как в случае навязчивого
действия нашей первой пациентки. Я вынужден был делать девушке наводящие намеки
и предлагать толкования, которые она каждый раз отклоняла решительным "нет" или
принимала с презрительным сомнением. Но за этой первой отрицательной реакцией
последовал период, когда она сама занималась предложенными ей возможными
толкованиями, подбирала подходящие к ним мысли, воспроизводила воспоминания,
устанавливала связи, пока, исходя из собственной работы, не приняла все эти
толкования. По мере того как это происходило, она также все больше уступала в
исполнении навязчивых мер предосторожности и еще до окончания лечения отка-
    [34]
    залась от всего церемониала. Вы должны также знать, что аналитическая
работа, как мы ее теперь ведем, прямо исключает последовательную обработку
отдельного симптома до окончательного его выяснения. Больше того, бываешь
вынужден постоянно оставлять одну какую-то тему в полной уверенности, что
вернешься к ней снова в другой связи. Толкование симптома, которое я вам сейчас
сообщу, является, таким образом, синтезом результатов, добывание которых,
прерываемое другой работой, длится недели и месяцы.
    Наша пациентка начинает постепенно понимать, что во время своих
приготовлений ко сну она устраняла часы как символ женских гениталий. Часы,
которые могут быть символически истолкованы и по-другому, приобретают эту
генитальную роль в связи с периодичностью процессов и правильными интервалами.
Женщина может похвалиться, что у нее менструации наступают с правильностью
часового механизма. Но особенно наша пациентка боялась, что тикание часов
помешает сну. Тикание часов можно сравнить с пульсацией клитора при половом
возбуждении. Из-за этого неприятного ей ощущения она действительно неоднократно
просыпалась, а теперь этот страх перед эрекцией выразился в требовании удалить
от себя на ночь идущие часы. Цветочные горшки и вазы, как все сосуды, тоже
женские символы. Предосторожность, чтобы они не упали и не разбились,
следовательно, не лишена смысла. Нам известен широко распространенный обычай
разбивать во время помолвки сосуд или тарелку. Каждый из присутствующих берет
себе осколок, что мы должны понимать как отказ от притязаний на невесту с точки
зрения брачного обычая до моногамии. Относительно этой части церемониала у
девушки появилось одно воспоминание и несколько мыслей. Однажды ребенком она
упала со стеклянным
    [35]
    или глиняным сосудом, порезала пальцы, и сильно шла кровь. Когда она
выросла и узнала факты из половой жизни, у нее возникла пугающая мысль, что в
первую брачную ночь у нее не пойдет кровь и она окажется не девственницей. Ее
предосторожности против того, чтобы вазы не разбились, означают, таким образом,
отрицание всего комплекса, связанного с девственностью и кровотечением при
первом половом акте, а также отрицание страха перед кровотечением и
противоположного [ему страха] - не иметь кровотечения. К предупреждению шума,
ради которого она предпринимала эти меры, они имели лишь отдаленное отношение.
    Главный смысл своего церемониала она угадала в один прекрасный день, когда
вдруг поняла предписание, чтобы подушка не касалась спинки кровати. Подушка для
нее всегда была женщиной, говорила она, а вертикальная деревянная спинка -
мужчиной. Таким образом, она хотела - магическим способом, смеем добавить -
разделить мужчину и женщину, т. е. разлучить родителей, не допустить их до
супружеского акта. Этой же цели она пыталась добиться раньше, до введения
церемониала, более прямым способом. Она симулировала страх или пользовалась
имевшейся склонностью к страху для того, чтобы не давать закрывать дверь между
спальней родителей и детской. Это требование еще осталось в ее настоящем
церемониале. Таким образом она создала себе возможность подслушивать за
родителями, но, используя эту возможность, она однажды приобрела бессонницу,
длившуюся месяцы. Не вполне довольная возможностью мешать родителям таким
способом, она иногда добивалась того, что сама спала в супружеской постели между
отцом и матерью. Тогда "подушка" и "спинка кровати" действительно не могли
соединиться.
    [36]
    Наконец, когда она уже была настолько большой, что не могла удобно
помещаться в кровати между родителями, сознательной симуляцией страха она
добивалась того, что мать менялась с ней кроватями и уступала свое место возле
отца. Эта ситуация определенно стала началом фантазий, последствие которых
чувствуется в церемониале.
    Если подушка была женщиной, то и взбивание перины до тех пор, пока все
перья не оказывались внизу и не образовывали там утолщение, имело смысл. Это
означало делать женщину беременной; однако она не забывала сгладить эту
беременность, потому что в течение многих лет она находилась под страхом, что
половые сношения родителей приведут к появлению второго ребенка и, таким
образом, преподнесут ей конкурента. С другой стороны, если большая подушка была
женщиной, матерью, то маленькая головная подушечка могла представлять собой
только дочь. Почему эта подушка должна была быть положена ромбом, а ее голова
точно по его осевой линии? Мне без труда удалось напомнить ей, что ромб на всех
настенных росписях является руническим знаком открытых женских гениталий. Она
сама играла в таком случае роль мужчины, отца, и заменяла головой мужской член
(ср. символическое изображение кастрации как обезглавливание).
    Какая дичь, скажете вы, заполняет голову непорочной девушки. Согласен, но
не забывайте, я эти вещи не сочинял, а только истолковал. Такой церемониал
укладывания спать также является чем-то странным, и вы не можете не признать
соответствия между церемониалом и фантазиями, которые открывает нам толкование.
Но для меня важнее обратить ваше внимание на то, что в церемониале отразилась не
одна фантазия, а несколько, которые где-то, однако, имеют свой
    [37]
    центр. А также на то, что предписания церемониала передают сексуальные
желания то положительно, то отрицательно, частично представляя, а частично
отвергая их.
    Из анализа этого церемониала можно было бы получить еще больше, если
связать его с другими симптомами больной. Но мы не пойдем по этому пути.
Удовлетворитесь указанием на то, что эта девушка находится во власти эротической
привязанности к отцу, начало которой скрывается в ранних детских годах.
Возможно, поэтому она так недружелюбно ведет себя по отношению к матери. Мы не
можем также не заметить, что анализ этого симптома опять привел нас к
сексуальной жизни больной. Чем чаще мы будем понимать смысл и намерение
невротического симптома, тем, может быть, меньше мы будем удивляться этому.
    Итак, на двух приведенных примерах я вам показал, что невротические
симптомы, так же как ошибочные действия и сновидения, имеют смысл и находятся в
интимном отношении к переживаниям пациентов. Могу ли я рассчитывать, что вы
поверите мне в этом чрезвычайно важном положении на основании двух примеров?
Нет. Но можете ли вы требовать, чтобы я приводил вам все новые и новые примеры,
пока вы не заявите, что убедились? Тоже нет, потому что при той обстоятельности,
с которой я рассматриваю отдельный случай, я должен был бы посвятить для
рассмотрения этого одного пункта теории неврозов пятичасовую лекцию. Так что я
ограничусь тем, что показал вам пример доказательства моего утверждения, а в
остальном отошлю вас к сообщениям в литературе, к классическим толкованиям
симптомов, в первую очередь, Брейера (истерия), к захватывающим разъяснениям
совершенно темных симптомов так на-
    [38]
    зываемой Dementia praecox* К. Г. Юнгом (1907), относящимся к тому времени,
когда этот исследователь был только психоаналитиком и еще не хотел быть
пророком, и ко всем работам, которые заполонили с тех пор наши журналы. Именно в
этих исследованиях у нас нет недостатка. Анализ, толкование, перевод
невротических симптомов так захватили психоаналитиков, что в первое время они
забросили другие проблемы невротики.
    Кто из вас возьмет на себя такой труд, получит несомненно сильное
впечатление от обилия доказательств. Но он столкнется и с одной трудностью.
Смысл симптома, как мы узнали, кроется в его связи с переживанием больного. Чем
индивидуальное выражен симптом, тем скорее мы можем ожидать восстановления этой
связи. Затем возникает прямая задача найти для бессмысленной идеи и бесцельного
действия такую ситуацию в прошлом, в которой эта идея была оправданна, а
действие целесообразно. Навязчивое действие нашей пациентки, подбегавшей к столу
и звонившей горничной, является как раз примером этого рода симптомов. Но
встречаются, и как раз очень часто, симптомы совсем другого характера. Их нужно
назвать "типичными" симптомами болезни, они примерно одинаковы во всех случаях,
индивидуальные различия у них отсутствуют или, по крайней мере, настолько
уменьшаются, что их трудно привести в связь с индивидуальным переживанием
больных и отнести к отдельным пережитым ситуациям. Обратимся опять к неврозу
навязчивых состояний. Уже церемониал укладывания спать нашей второй пациентки
имеет в себе много типичного, при этом, однако, достаточно индивидуальных
    ----------------------------------------
    * Раннее слабоумие (лат.) - одно из названий шизофрении. - Прим.. ред.
перевода.
    [39]
    черт, чтобы сделать возможным, так сказать, историческое толкование. Но
все эти больные с навязчивыми состояниями склонны к повторениям, ритмизации при
исполнении действий и их изолированию от других. Большинство из них слишком
много моется. Больные, страдающие агорафобией (топофобией, боязнью
пространства), которую мы больше не относим к неврозу навязчивых состояний, а
определяем как истерию страха (Angsthysterie), повторяют в своих картинах
болезни часто с утомительным однообразием одни и те же черты. Они боятся
закрытых пространств, больших открытых площадей, далеко тянущихся улиц и аллей.
Они чувствуют себя в безопасности, если их сопровождают знакомые или если за
ними едет экипаж и т. д. На эту общую основу, однако, отдельные больные
накладывают свои индивидуальные условия, капризы, хотелось бы сказать, в
отдельных случаях прямо противоположные друг другу. Один боится только узких
улиц, другой - только широких, один может идти только тогда, когда на улице мало
людей, другой - когда много. Точно так же и истерия при всем богатстве
индивидуальных черт имеет в избытке общие типичные симптомы, которые, по-
видимому, не поддаются простому историческому объяснению. Не забудем, что это
ведь те типичные симптомы, по которым мы ориентируемся при постановке диагноза.
Если мы в одном случае истерии действительно свели типичный симптом к одному
переживанию или к цепи подобных переживаний, например, истерическую рвоту к
последствиям впечатлений отвращения, то мы теряем уверенность, когда анализ
рвоты в каком-то другом случае вскроет совершенно другой ряд видимо действующих
переживаний. Тогда это выглядит так, как будто у истеричных рвота проявляется по
неизвестным причинам, а добытые анализом исторические поводы яв-
    [40]
    ляются только предлогами, используемыми этой внутренней необходимостью,
когда они случайно оказываются.
    Таким образом, мы скоро приходим к печальному выводу, что хотя мы можем
удовлетворительно объяснить смысл индивидуальных невротических симптомов
благодаря связи с переживанием, наше искусство, однако, изменяет нам в гораздо
более частых случаях типичных симптомов. К этому следует добавить еще то, что я
познакомил вас далеко не со всеми трудностями, возникающими при последовательном
проведении исторического толкования симптомов. Я и не хочу этого делать, потому
что хотя я намерен ничего не приукрашивать или что-то скрывать от вас, но я и не
могу допустить, чтобы с самого начала наших совместных исследований вы были
беспомощны и обескуражены. Верно, что мы положили лишь начало пониманию значения
симптомов, но мы будем придерживаться приобретенных знаний и шаг за шагом
продвигаться в объяснении еще не понятого. Попробую утешить вас соображением,
что все-таки вряд ли можно предполагать фундаментальное различие между одним и
другим видом симптомов. Если индивидуальные симптомы так очевидно зависят от
переживания больного, то для типичных симптомов остается возможность, что они
ведут к переживанию, которое само типично, обще всем людям. Другие постоянно
повторяющиеся черты могут быть общими реакциями, навязанными больному природой
болезненного изменения, например, повторение или сомнение при неврозе навязчивых
состояний. Короче говоря, у нас нет никакого основания для того, чтобы заранее
падать духом, посмотрим, что будет дальше.
    С совершенно аналогичным затруднением мы сталкиваемся и в теории
сновидения. В наших прежних беседах о сновидении я не мог коснуться ее. Явное
    [41]
    содержание сновидений бывает чрезвычайно разнообразным и индивидуально
изменчивым, и мы подробно показали, что можно получить из этого содержания
благодаря анализу. Но наряду с этим встречаются сновидения, которые тоже
называются "типичными", - одинаковые у всех людей сновидения однообразного
содержания, которые ставят анализ перед теми же трудностями. Это сновидения о
падении, летании, парении, плавании, состоянии стесненности, о наготе и другие
известные страшные сновидения, которым у отдельных лиц дается то одно, то другое
толкование, причем ни монотонность, ни типичность ее проявления не находят
своего объяснения. Но и в этих сновидениях мы наблюдаем, что общая основа
оживляется индивидуально изменчивыми прибавлениями и, вероятно, при углублении
наших представлений они тоже без натяжки могут быть объяснены теми особенностями
жизни сновидений, которые мы открыли на материале других сновидений.
    
    
    
    [42]
    
    ВОСЕМНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ
    
    Фиксация на травме, бессознательное
    
    Уважаемые дамы и господа! В прошлый раз я сказал, что мы намерены
продолжать нашу работу, не оглядываясь на наши сомнения, а исходя из наших
открытий. О двух самых интересных следствиях, вытекающих из анализов обоих
примеров, мы вообще еще не сказали.
    Первое: обе пациентки производят впечатление, как будто они фиксированы на
каком-то определенном отрезке своего прошлого, не могут освободиться от него и
поэтому настоящее и будущее остаются им чуждыми. Они прячутся в своей болезни,
как раньше имели обыкновение удаляться в монастырь, чтобы доживать там свой век.
Для нашей первой пациентки такую участь уготовил расторгнутый в действительности
брак с ее мужем. Своими симптомами она продолжает общение со своим мужем; мы
научились понимать те голоса, которые выступают за него, извиняют и возвышают
его, оплакивают его потерю. Хотя она молода и могла бы понравиться другим
мужчинам, она предприняла все реальные и воображаемые (магические)
предосторожности, чтобы сохранить ему верность. Она не показывается у
посторонних, не следит за своей внешностью, но она также не в состоянии быстро
    [43]
    встать с кресла, на котором сидела, и отказывается подписывать свою
фамилию, не может никому сделать подарка, мотивируя это тем, что никто не должен
ничего иметь от нее.
    У нашей второй пациентки, молодой девушки, эротическая привязанность к
отцу, возникшая до половой зрелости, сделала в ее жизни то же самое. Она тоже
пришла к выводу, что не может выйти замуж, пока она так больна. Смеем
предположить, что она так заболела, чтобы не выходить замуж и остаться с отцом.
    Мы не можем обойти вопроса о том, как, каким путем и в силу каких мотивов
может возникнуть такая странная и невыгодная жизненная установка. Допустим, что
данное поведение является общим признаком невроза, а не особым свойством этих
двух больных. Это в самом деле общая, практически очень значимая черта всякого
невроза. Первая истерическая пациентка Брейера была подобным же образом
фиксирована на том времени, когда она ухаживала за своим тяжело заболевшим
отцом. Несмотря на свое выздоровление, она с тех пор в известном смысле
покончила с жизнью, хотя осталась здоровой и трудоспособной, но отказалась от
естественного предназначения женщины. Благодаря анализу мы можем у каждого из
наших больных обнаружить, что он в своих симптомах болезни и их последствиях
перенесся в определенный период своего прошлого. В большинстве случаев он
выбирал для этого очень раннюю фазу жизни, время своего детства, и даже, как ни
смешно это звучит, младенчество.
    В близкой аналогии с этим поведением наших нервнобольных находятся
заболевания, особенно часто возникающие именно теперь, во время войны, - так
называемые травматические (traumatische) неврозы. Такие случаи, конечно, бывали
и до войны после же-
    [44]
    лезнодорожных крушений и других страшных жизненных катастроф. В своей
основе травматические неврозы не то же самое, что спонтанные неврозы, которые мы
обычно аналитически исследуем и лечим; нам также еще не удалось рассмотреть их с
нашей точки зрения, и я надеюсь как-нибудь объяснить вам, в чем заключается это
ограничение. Но в этом одном пункте мы можем подчеркнуть их полное сходство.
Травматические неврозы носят явные признаки того, что в их основе лежит фиксация
на моменте травмы. В своих сновидениях эти больные постоянно повторяют
травматическую ситуацию; там, где встречаются истероподобные припадки,
допускающие анализ, узнаешь, что припадок соответствует полному перенесению в
эту ситуацию. Получается так, как будто эти больные не покончили с этой
травматической ситуацией, как будто она стоит перед ними как неразрешенная
актуальная проблема, и мы вполне серьезно соглашаемся с этим пониманием; оно
показывает нам путь к экономическому, как мы называем, рассмотрению душевных
процессов. Да, выражение "травматический" имеет только такой экономический
смысл. Так мы называем переживание, которое в течение короткого времени приводит
в душевной жизни к такому сильному увеличению раздражения, что освобождение от
него или его нормальная переработка не удается, в результате чего могут
наступить длительные нарушения в расходовании энергии.
    Эта аналогия наводит нас на мысль назвать травматическими также те
переживания, на которых, по-видимому, фиксированы наши нервнобольные. Таким
образом, для объяснения возникновения невротического заболевания как бы
напрашивается одно простое условие. Невроз следовало бы уподобить
травматическому заболеванию, а его возникновение объяснить
    [45]
    неспособностью справиться со слишком сильным аффективным переживанием.
Такова в действительности и была первая формулировка, которой Брейер и я в 1893
- 1895 гг. подвели теоретический итог нашим наблюдениям. Случай нашей первой
пациентки, молодой женщины, разлученной с мужем, очень хорошо вписывается в эти
взгляды. Она не вынесла неосуществимости своего брака и застряла на этой травме.
Но уже наш второй случай фиксированной на своем отце девушки показывает, что
формулировка недостаточно широка. С одной стороны, такая влюбленность маленькой
девочки в отца что-то настолько обычное и так часто преодолеваемое, что название
"травматический" совершенно потеряло бы свое содержание, с другой стороны,
история больной нам показывает, что эта первая эротическая фиксация сначала как
будто бы прошла без всякого вреда и только несколько лет спустя опять проявилась
в симптомах невроза навязчивого состояния. Итак, мы предвидим тут осложнения,
большее разнообразие условий заболевания, но мы предчувствуем также, что от
"травматической" точки зрения нельзя отказаться как от ошибочной; она пригодится
в другом месте и при других условиях.
    Здесь мы опять оставим путь, по которому шли. Пока он не ведет нас дальше,
а нам нужно узнать еще многое другое, прежде чем мы сможем найти его истинное
продолжение. Заметим еще по поводу фиксации на определенной фазе прошлого, что
такое явление выходит за рамки невроза. Всякий невроз несет в себе такую
фиксацию, но не всякая фиксация приведет к неврозу, совпадет с ним или встанет
на его пути. Примером аффективной фиксации на чем-то прошлом является печаль,
которая приводит к полному отходу от настоящего и будущего. Но даже для
неспециалиста печаль резко отличается от невроза. Зато есть не-
    [46]
    врозы, которые можно назвать патологической формой печали.
    Случается также, что травматическое событие, потрясающее все основы
прежней жизни, останавливает людей настолько, что они теряют всякий интерес к
настоящему и будущему и в душе постоянно остаются в прошлом, но эти несчастные
не обязательно должны стать нервнобольными. Мы не хотим переоценивать для
характеристики невроза эту одну черту, как бы постоянна и значительна она ни
была.
    А теперь перейдем к другому результату нашего анализа, о невыгодном
ограничении которого нам нечего беспокоиться. О нашей первой пациентке мы
сообщили, какое бессмысленное навязчивое действие она исполняла и какое интимное
жизненное воспоминание в связи с этим она рассказала, затем мы исследовали
отношение между обоими и из этой связи догадались о цели навязчивого действия.
Но мы оставили в стороне один момент, который заслуживает нашего пристального
внимания. Пока пациентка повторяла навязчивое действие, она ничего не знала о
том, что оно связано с тем переживанием. Связь между ними была для нее скрыта;
по правде говоря, она должна была ответить, что не знает, в силу каких
побуждений она это делает. Затем под влиянием лечения вдруг случилось так, что
она нашла эту связь и могла о ней сообщить. Но она все еще не знала о цели,
которой служило навязчивое действие, о цели исправить мучительный отрезок
прошлого и поставить любимого мужа на более высокий уровень. Это длилось
довольно долго и стоило многих трудов, пока она не поняла и не призналась мне,
что такой мотив мог быть единственной движущей силой навязчивого действия.
    Связь со сценой после неудачной брачной ночи и мотив нежности больной
вместе составляют то, что мы назвали "смыслом" навязчивого действия. Но этот
    [47]
    смысл в обоих направлениях, "откуда" и "зачем", был ей неизвестен, когда
она выполняла навязчивое действие. Таким образом, в ней действовали душевные
процессы, а навязчивое действие было именно результатом их влияния; в нормальном
состоянии она чувствовала это влияние, но до ее сознания не доходило ничего из
душевных предпосылок этого влияния. Она вела себя точно так же, как
загипнотизированный, которому Бернгейм внушил через пять минут после пробуждения
открыть в палате зонтик и который выполнил это внушение в бодрствующем
состоянии, не умея объяснить мотива своего поступка. Именно такое положение
вещей мы имеем в виду, когда говорим о существовании бессознательных душевных
процессов. Мы бросаем вызов всему миру, предлагая более строгим научным образом
представить эти факты, и тогда мы охотно откажемся от предположения
существования бессознательных душевных процессов. А до того мы будем
придерживаться этого предположения и, недоуменно пожимая плечами, будем
отвергать как непонятное то возражение, что бессознательное не является в данном
случае ничем реальным в научном смысле, а только вспомогательным средством, ипе
facons de parler.* Какое же это нереальное, от которого исходят такие реально
ощутимые последствия, как навязчивое действие!
    В сущности, то же самое мы находим и у нашей второй пациентки. У нее
возникло требование, чтобы подушка не касалась спинки кровати, и она должна
выполнять это требование, но она не знает, откуда оно произошло, что означает и
каким мотивам обязано своей силой. Для его выполнения безразлично, относится ли
она к нему индифферентно или противится ему, возмущается, собирается его
нарушить. Оно дол-
    ----------------------------------------
    * Речевым оборотом (франц.).
    [48]
    жно быть выполнено, и она напрасно спрашивает себя почему. Следует,
однако, признать, что в этих симптомах невроза навязчивого состояния, в этих
представлениях и импульсах, появляющихся неизвестно откуда, таких устойчивых
против всех влияний в остальном нормальной душевной жизни, производящих на
самого больного впечатление, как будто они сверхсильные гости из чужого мира,
бессмертные, вмешавшиеся в сутолоку смертных, заключается самое ясное указание
на какую-то особую, изолированную от остального область душевной жизни. От них
ведет неизбежный путь к признанию существования в душе бессознательного, и
именно поэтому клиническая психиатрия, признающая только психологию сознания, не
может с ними сделать ничего другого, как выдать за признаки особого рода
дегенерации. Разумеется, сами навязчивые представления и навязчивые импульсы не
бессознательны, и так же мало выполнение навязчивого действия ускользает от
сознательного восприятия. Они не были бы симптомами, если бы не проникли в
сознание. Но психические предпосылки, раскрытые анализом, связи, в которые мы их
вводим благодаря толкованию, являются бессознательными по крайней мере до тех
пор, пока мы не сделаем их сознательными для больного путем аналитической
работы.
    А теперь примите во внимание, что это положение вещей, установленное нами
в обоих наших случаях, подтверждается во всех симптомах всех невротических
явлений, что всегда и везде смысл симптомов неизвестен больному, что анализ
постоянно показывает, что симптомы - производное бессознательных процессов,
которые, однако, при разных благоприятных условиях можно сделать сознательными,
и вы поймете, что в психоанализе мы не можем обойтись без бессознательного в
психике и привыкли оперировать им как чем-то
    [49]
    чувственно осязаемым. Но вы, может быть, также поймете, как мало способны
к суждению в этом вопросе все другие, кто считает бессознательное только
понятием, кто никогда не анализировал, никогда не толковал сновидений и не искал
в невротических симптомах смысл и намерение. Для наших целей повторю еще раз:
возможность придать смысл невротическим симптомам благодаря аналитическому
толкованию является неопровержимым доказательством существования - или, если вам
угодно, необходимости предположения - бессознательных душевных процессов.
    Но это еще не все. Благодаря второму открытию Брейера, которое мне кажется
даже более содержательным и которое не нашло сторонников, мы еще больше узнаем о
связи между бессознательным и невротическими симптомами. И не только то, что
смысл симптомов всегда бессознателен; между этой бессознательностью и
возможностью существования симптомов существует также отношение заместительства.
Вы меня скоро поймете. Вместе с Брейером я утверждаю следующее: каждый раз,
сталкиваясь с симптомом, мы можем заключить, что у больного имеются определенные
бессознательные процессы, в которых содержится смысл симптома. Но для того чтобы
образовался симптом, необходимо также, чтобы смысл был бессознательным. Из
сознательных процессов симптомы не образуются; как только соответствующие
бессознательные процессы сделаются сознательными, симптом должен исчезнуть. Вы
сразу же предугадываете здесь путь к терапии, путь к уничтожению симптомов. Этим
путем Брейер действительно вылечил свою истерическую пациентку, т. е. освободил
ее от симптомов; он нашел технику доведения до ее сознания бессознательных
процессов, содержавших смысл симптома, и симптомы исчезли.
    [50]
    Это открытие Брейера было результатом не умозрения, а счастливого
наблюдения, ставшего возможным благодаря тому, что больная пошла ему навстречу.
Но вам теперь не следует стремиться объяснить его непременно из чего-то другого,
уже знакомого, однако вы должны признать в нем новый фундаментальный факт, с
помощью которого можно прояснить многое другое. Разрешите мне поэтому повторить
то же самое в других выражениях.
    Образование симптома - это замещение (Ersatz) чего-то другого, что не
могло проявиться. Определенные душевные процессы нормальным образом должны были
бы развиться настолько, чтобы они стали известны сознанию. Этого не случилось,
но зато из прерванных, каким-то образом нарушенных процессов, которые должны
были остаться бессознательными, возник симптом. Таким образом, получилось что-то
вроде подстановки; если возвратиться к исходному положению, то терапевтическое
воздействие на невротические симптомы достигнет своей цели.
    Открытие Брейера еще до сих пор является фундаментом психоаналитической
терапии. Положение о том, что симптомы исчезают, если их бессознательные
предпосылки сделались сознательными, подтвердилось всеми дальнейшими
исследованиями, хотя при попытке его практического применения сталкиваешься с
самыми странными и самыми неожиданными осложнениями. Наша терапия действует
благодаря тому, что превращает бессознательное в сознательное, и лишь постольку,
поскольку она в состоянии осуществить это превращение.
    Поспешим теперь сделать маленькое отступление, чтобы у вас не возникло
искушения представить себе эту терапевтическую работу как нечто слишком легкое.
Судя по нашим предыдущим рассуждениям, невроз является следствием своего рода
незнания, неве-
    [51]
    дения о душевных процессах, о которых следовало бы знать. Это очень
походило бы на известную теорию Сократа, согласно которой даже пороки основаны
на незнании. Но опытному в анализе врачу, как правило, очень легко догадаться,
какие душевные движения того или иного больного остались бессознательными. Ему
нетрудно было бы поэтому вылечить больного, освободив от собственного его
незнания сообщением того, что он знает. По крайней мере, таким образом легко
вскрыть часть бессознательного смысла симптомов, о другой же части, о связи
симптомов с переживаниями больного врач, правда, может сказать немногое, потому
что он не знает этих переживаний, он должен ждать, пока больной их вспомнит и
расскажет ему. Об этих переживаниях можно справиться у родственников больного, и
они часто бывают в состоянии определить среди них те, которые оказали
травматическое действие, сообщить, может быть, даже такие переживания, о которых
больной не знает, потому что они имели место в очень ранние годы его жизни.
Соединив эти два приема, можно было бы надеяться за короткое время и малыми
усилиями ликвидировать патогенное незнание больного.
    Но если бы это было так! Здесь мы приобрели опыт, к которому сначала не
были подготовлены. Знание знанию рознь; есть разные виды знания, совершенно
неравноценные психологически. II у a fagots et fagots,* говорится где-то у
Мольера. Знание врача не то же самое, что знание больного, и оно не может
оказать то же действие. Если врач передает свое знание больному путем сообщения,
это не имеет никакого успеха. Впрочем, было бы неверно так говорить. Успех здесь
заключается не в преодолении симптомов, а в том, что тем самым начинается
анализ, первыми вестника-
    ----------------------------------------
    * Вещь вещи рознь (франц.). - Прим. пер.
    [52]
    ми которого являются проявления сопротивления. Тогда больной знает что-то,
чего до сих пор не знал, т. е. смысл своего симптома, и все же он так же мало
знает о нем, как и раньше. Так мы узнаем, что есть более чем один вид незнания.
Чтобы показать, в чем различия, необходимо известное углубление наших
психологических знаний. Но наше положение, что при знании их смысла симптомы
исчезают, остается все-таки правильным. Дело только в том, что знание должно
быть основано на внутреннем изменении больного, которое может быть вызвано лишь
психической работой с определенной цедью. Здесь мы стоим перед проблемами,
которые скоро объединятся в динамику образования симптомов.
    Уважаемые господа! Теперь я должен поставить вопрос: не кажется ли вам то,
что я говорю, слишком темным и сложным? Не запутываю ли я вас тем, что так часто
отказываюсь от ранее сказанного и ограничиваю его, начинаю развивать мысль и
затем оставляю ее? Мне было бы жаль, если бы это было так. Но у меня сильное
отвращение к упрощениям в ущерб истине, я не имею ничего против, чтобы вы
получили полное представление о многосторонности и многосвязности предмета, и
думаю, что нет вреда в том, если по каждому вопросу я говорю вам больше, чем вы
можете использовать в настоящий момент. Я ведь знаю, что любой слушатель и
читатель мысленно выверяет, сокращает, упрощает и извлекает из предложенного ему
то, что он хотел бы запомнить. До известной степени верно то, что чем
содержательнее был предложенный материал, тем больше от него остается. Позвольте
мне надеяться, что суть моих сообщений о смысле симптомов, о бессознательном и
связи между ними вы ясно поняли, несмотря на все второстепенные моменты. Вы,
видимо, также поняли, что в даль-
    [53]
    нейшем наши усилия будут сконцентрированы на достижении двух целей:
узнать, во-первых, как люди заболевают, приобретают невротическую жизненную
установку, что является клинической проблемой, и, во-вторых, как из условий
невроза развиваются болезненные симптомы, что остается проблемой душевной
динамики. И обе проблемы где-то должны встретиться.
    Сегодня я тоже не хочу идти дальше, но так как наше время еще не истекло,
я намерен обратить ваше внимание на другую особенность двух наших анализов, все
значение которой опять-таки будет оценено лишь позже, а именно на пробелы в
воспоминаниях, или амнезии. Вы слышали, что задачу психоаналитического лечения
можно сформулировать как превращение всего патогенного бессознательного в
сознательное. Теперь вы, возможно, удивитесь, узнав, что эту формулировку можно
заменить другой: заполнить все пробелы в воспоминаниях больного, устранить его
амнезии. Это свелось бы к тому же. Амнезиям невротика приписывается, таким
образом, важная связь с возникновением его симптомов. Но если вы примете во
внимание анализ нашего первого случая, вы найдете эту оценку амнезии
неоправданной. Больная не забыла сцену, с которой связано ее навязчивое
действие, наоборот, живо хранит ее в памяти, и ничто другое из забытого тоже не
участвует в возникновении этого симптома. Менее отчетливо, но в общем аналогично
обстоит дело у нашей второй пациентки, девушки с навязчивым церемониалом. И она,
собственно, не забыла своего поведения в ранние годы, тех фактов, что она
настаивала на открывании дверей между спальней родителей и своей и прогоняла
мать с ее места в супружеской постели; она вспоминает это совершенно ясно, хотя
и с нерешительностью и неохотно. Стран-
    [54]
    ным мы можем считать только то, что первая пациентка, исполняя
бесчисленное множество раз свое навязчивое действие, ни разу не заметила его
сходства с переживанием после первой брачной ночи, и это воспоминание не
возникло у нее, когда ей задавались прямые вопросы для выяснения мотивации
навязчивого действия. То же самое относится к девушке, у которой церемониал и
его поводы связаны с одной и той же, каждый вечер повторявшейся ситуацией. В
обоих случаях, собственно говоря, нет никакой амнезии, никакого выпадения
воспоминаний, но прервана связь, которая должна была бы вызвать воспроизведение,
новое появление воспоминания. Подобного нарушения памяти достаточно для невроза
навязчивых состояний, при истерии происходит иначе. Этот последний невроз
отличается в большинстве случаев очень большими амнезиями. Как правило, при
анализе каждого отдельного симптома истерии находишь целую цепь жизненных
впечатлений, которые при их возвращении в память определяются больными как явно
забытые. С одной стороны, эта цепь доходит до самых ранних лет жизни, так что
истерическую амнезию можно считать непосредственным продолжением детской
амнезии, которая у нас, нормальных людей, окутывает начало нашей душевной жизни.
С другой стороны, мы с удивлением узнаем, что и самые последние переживания
больных могут забываться и в особенности подвергаются амнезии, если не совсем
поглощаются ей, поводы, при которых возникла или усилилась болезнь. Из общей
картины такого недавнего воспоминания постоянно исчезают важные детали или
заменяются ложными воспоминаниями. Почти всегда бывает так, что лишь незадолго
до окончания анализа всплывают определенные воспоминания о недавно пережитом,
которые так долго могли задерживаться и оставляли в связи чувственные пробелы.
    [55]
    Такие нарушения способности вспоминать, как было сказано, характерны для
истерии, при которой даже в качестве симптомов наступают состояния (истерические
припадки), не оставляющие в воспоминании никакого следа. Если при неврозе
навязчивых состояний происходит иначе, то из этого вы можете заключить, что при
этих амнезиях речь идет вообще о психологическом характере истерического
изменения, а не об общей черте неврозов. Значение этого различия ограничивается
следующим соображением. Под "смыслом" симптома мы понимаем одновременно два
момента: откуда он берется и куда или к чему ведет, т. е. впечатления и
переживания, от которых он исходит, и цели, которым служит.
    Таким образом, на вопрос, откуда берется симптом, отвечают впечатления,
которые приходят извне, были когда-то в силу необходимости сознательными и с тех
пор благодаря забыванию могут стать бессознательными. Но цель симптома, его
тенденция - это каждый раз эндопсихический процесс, который, возможно, сначала
был сознаваем, но не менее вероятно, что он никогда не был в сознании и давно
оставался в бессознательном. Так что не очень важно, захватила ли амнезия также
и исходные переживания, на которых основывается симптом, как это происходит при
истерии; цель, тенденция симптома, которая с самого начала может быть
бессознательна, основана на его зависимости от бессознательного, и при неврозе
навязчивых состояний не менее тесной, чем при истерии.
    Но этим выдвижением бессознательного на первый план в душевной жизни мы
вызвали самых злых духов критики психоанализа. Не удивляйтесь этому и не верьте
также тому, что сопротивление против нас заключается лишь в трудности понимания
бессознательного или в относительной недоступности опытных
    [56]
    данных, которые его доказывают. Я полагаю, оно имеет более глубокие
причины. В течение веков наивное самолюбие человечества вынуждено было
претерпеть от науки два великих оскорбления. Первое, когда оно узнало, что наша
земля не центр вселенной, а крошечная частичка мировой системы, величину которой
едва можно себе представить. Оно связано для нас с именем Коперника, хотя
подобное провозглашала уже александрийская наука. Затем второе, когда
биологическое исследование уничтожило привилегию сотворения человека, указав ему
на происхождение из животного мира и неискоренимость его животной природы. Эта
переоценка произошла в наши дни под влиянием Ч. Дарвина, Уоллеса (1) и их
предшественников не без ожесточеннейшего сопротивления современников. Но третий,
самый чувствительный удар по человеческой мании величия было суждено нанести
современному психоаналитическому исследованию, которое указало Я, что оно не
является даже хозяином в своем доме, а вынуждено довольствоваться жалкими
сведениями о том, что происходит в его душевной жизни бессознательно. Но и этот
призыв к скромности исходит не впервые и не только от нас, психоаналитиков,
однако, по-видимому, нам суждено отстаивать его самым энергичным образом и
подтвердить фактами, понятными каждому. Отсюда всеобщий протест против нашей
науки, отказ от всякой академической вежливости и освобождение оппозиции от
всякого сдерживания непартийной логики, и к этому еще прибавляется то, что мы,
как вы скоро узнаете, нарушим покой этого мира еще и другим образом.
    ----------------------------------------
    (1) Уоллес А. Р. (1823-1913) - английский натуралист. Независимо от
Дарвина пришел к идее эволюционного развития путем естественного отбора.
    
    
    
    [57]
    
    ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ
    
    Сопротивление и вытеснение
    
    Уважаемые дамы и господа! Для того чтобы продвинуться дальше в понимании
неврозов, нам нужны новые опытные данные, и мы рассмотрим две из них. Обе весьма
примечательны и в свое время поражали. Вы к нам подготовлены нашими
прошлогодними беседами.
    Во-первых: если мы стремимся вылечить больного, освободить его от
болезненных симптомов, то он оказывает нам ожесточенное, упорное сопротивление
(Widerstand), длящееся в течение всего лечения. Это настолько странный факт, что
мы даже не ожидаем, чтобы ему поверили. Родственникам больного лучше всего
ничего не говорить об этом, потому что они никогда не подумают ничего другого,
кроме как принять это за отговорку, извиняющую длительность или неуспешность
нашего лечения. Больной тоже демонстрирует все проявления этого сопротивления,
не сознавая его, и уже большое достижение, если нам удается довести больного до
понимания этого сопротивления и необходимости считаться с ним. Подумайте только,
больной, который так страдает от своих симптомов и заставляет страдать своих
близких, который готов пожертвовать столько времени, денег, сил и пре-
    [58]
    одолевать себя, чтобы освободиться от них, этот больной оказывает
сопротивление врачу в интересах своей болезни. Каким невероятным должно казаться
такое утверждение! И тем не менее это так, и когда нам указывают на
невероятность этого факта, нам остается только ответить, что этому есть свои
аналоги, и любой, кто пригласил зубного врача при нестерпимой зубной боли, будет
отталкивать его руку, когда он захочет приблизиться к больному зубу с щипцами.
    Сопротивление больных чрезвычайно разнообразно, в высшей степени
утонченно, часто трудно распознается, постоянно меняет форму своего проявления.
Для врача это значит не быть доверчивым и оставаться по отношению к нему
настороже. В психоаналитической терапии мы используем технику, которая знакома
вам по толкованию сновидений. Мы просим больного прийти в состояние спокойного
самонаблюдения, не углубляясь в раздумья, и сообщать все, что он может
определить при этом по внутренним ощущениям: чувства, мысли, воспоминания в той
последовательности, в которой они возникают. При этом мы настойчиво
предостерегаем его не поддаваться какому-нибудь мотиву, желающему выбрать или
устранить что-либо из пришедших ему в голову мыслей, хотя бы они казались
слишком неприятными или слишком нескромными, чтобы их высказывать, или слишком
неважными, не относящимися к делу, или бессмысленными, так что незачем о них и
говорить. Мы внушаем ему постоянно следить лишь за поверхностью сознания,
отказываться от постоянно возникающей критики того, что он находит, и уверяем
его, что успех лечения, а прежде всего его продолжительность, зависят от
добросовестности, с которой он будет следовать этому основному техническому
правилу анализа. Из техники толкования сновидений мы знаем, что именно такие
мысли, против которых возникают перечис-
    [59]
    ленные сомнения и возражения, обычно содержат материал, ведущий к
раскрытию бессознательного.
    Выдвигая это основное техническое правило, мы добиваемся сначала того, что
все сопротивление направляется на него. Больной всячески пытается избежать его
предписаний. То он утверждает, что ему ничего не приходит в голову, то, что
напрашивается так много, что он ничего не может понять. Далее мы с неприятным
удивлением замечаем, что он поддается то одному, то другому критическому
возражению; он выдает себя длинными паузами, которые допускает в своих
высказываниях. Тогда он признается, что действительно не может этого сказать,
стыдится и считается с этим мотивом, несмотря на свое обещание. Или ему что-то
приходит в голову, но это касается другого лица, а не его самого, и поэтому он
исключил это из сообщения. Или что теперь ему пришло в голову действительно
слишком неважное, слишком глупое и слишком бессмысленное, ведь не мог же он
подумать, что должен останавливаться на таких мыслях, и так продолжается в
бесчисленных вариациях, на что приходится возражать, что говорить все - значит
действительно говорить все.
    Едва ли встретишь больного, который не пытался бы сохранить какую-то
область, чтобы преградить к ней доступ для лечения. Так, один, которого я
причислял к высшей степени интеллигентным, неделями умалчивал об интимной
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая