Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


    Вслед за тем Василий захотел загладить несправедливость современников в глазах потомства, сняв опалу с памяти венценосца, хотя и ненавистного за многие дела злые, но достойного хвалы за многие государственные благотворения: велел пышно и великолепно перенести тело царя Бориса, Марии и юного Феодора в знаменитую Лавру Сергиеву. Торжественно огласив убиение и святость Димитрия, Шуйский не смел приблизить к его мощам гроб убийцы и снова поставить между царскими памятниками, но хотел сим действием уважить законного монарха в Годунове, будучи также монархом избранным, хотел возбудить жалость если не к Борису виновному, то к Марии и Феодору невинным, чтобы вызвать живейшее омерзение к гнусным их убийцам. В присутствии бесчисленного множества людей, всего духовенства, двора и синклита открыли могилы; двадцать иноков взяли гроб Бориса на плечи свои (царь Борис скончался иноком); гроб Феодора и Марии несли знатные сановники, провождаемые святителями и боярами. Позади ехала в закрытых санях несчастная Ксения, громко вопила о гибели своего дома, жалуясь Богу и России на изверга-самозванца. Зрители плакали, вспоминая счастливые дни ее семейства, счастливые и для России в первые годы Борисова царствования [15].
    Но еще не достаточно смирился перед Богом царь Василий, чтобы погасить гнев Божий на Россию за нечистоты сердечные, за клятвопреступления и цареубийство. Повсюду начались волнения, сначала только потому, что царь Василий был избран одною Москвою; далее стали говорить, что нельзя нарушать клятву, данную Димитрию, и что Димитрию удалось бежать из Москвы во время восстания народного; появились новые самозванцы [16].
    Тогда царь и Собор положили принести всенародное покаяние. Патриарх Гермоген посланием пригласил в Москву бывшего Патриарха Иова “для великого государева и земского дела” [17]. Иов приехал и (20 февраля 1607 г). явился в соборном храме Успения, извне окруженном и внутри наполненном несметным множеством людей. Он стоял у патриаршего места в виде простого инока, но возвышаемый в глазах зрителей памятию его знаменитости и страданий за истину, смирением и святостию, — отшельник, вызванный почти из гроба примирить Россию с небом. В глубокой тишине всеобщего безмолвия и внимания, поднесли Иову бумагу и велели патриаршему архидиакону читать ее на амвоне. В сей бумаге народ (и только один народ, а не царь) молил Иова отпустить ему именем Божиим все его грехи пред законом, строптивость, ослепление, вероломство и клялся впредь не нарушать присяги, быть верным государю; требовал прощения живым и мертвым, дабы успокоить души клятвопреступников и в другом мире; винил себя во всех бедствиях, ниспосланных Богом на Россию, но не винился в цареубийствах, приписывая убиение Феодора и Марии только одному самозванцу; наконец, народ молил Иова благословить царя, бояр, христолюбивое воинство и всех христиан, да торжествует царь над мятежниками и да насладится Россия счастием покоя. Иов ответствовал грамотою, заблаговременно, но действительно им сочиненною, писанною присущим ему слогом, умилительно и красноречиво. Тот же архидиакон читал эту грамоту народу. Изобразив в ней величие России, созданное умом и счастием ее монархов, Иов соболезновал о гибельных следствиях Димитриева заклания, но умолчал о виновнике злодейства, некогда любив и славив Бориса [18], напомнил единодушное избрание Годунова в цари и народное к нему усердие; дивился ослеплению народа, прельщенного бродягою; говорил: “Я давал вам страшную на себя клятву в удостоверение, что он — самозванец: вы не хотели мне верить и сделалось то, чему нет примера ни в священной, ни в светской истории.” Описав все измены, бедствия отечества и Церкви, свое изгнание, гнусное цареубийство, если и не совершенное, то, по крайней мере, допущенное народом; воздав хвалу Василию, “царю святому и праведному,” за великодушное избавление России от стыда и гибели, Иов продолжал: “Вы знаете, что самозванец убит; знаете, что не осталось на земле и мерзкого тела его, а злодеи дерзают уверять вас, что он жив и есть истинный Димитрий! Велики грехи наши пред Богом, “в сии лета последния, когда вымыслы нелепые, когда сволочь гнусная, тати, разбойники, беглые холопы могут столь ужасно возмущать отечество!” Наконец, исчислив все клятвопреступления, не исключая и данной Лжедимитрию присяги, Иов именем небесного милосердия, от лица всего духовенства и своего объявлял народу разрешение и прощение в надежде, что он не изменит снова царю законному, и добродетель верности плодом чистого раскаяния умилостивит Всевышнего, да победят врагов и возвратят государству мир и тишину [19].
    Действие этой грамоты было неопиуемо. Народу казалось, что тяжкие узы гнусной клятвы спали с него и что Сам Всевышний устами праведника изрек помилование России. Плакали, радовались и тем сильнее тронуты были вестию о том, что Иов, едва успев доехать из Москвы в Старицу, преставился. Мысль, что он, уже стоя на пороге вечности, беседовал с Москвою, умиляла сердца. Видели в нем мужа святого, который в последние минуты жизни и в последних молениях души своей ревновал о судьбе горестного отечества, умер, благословляя его и возвестив ему умилостивление неба [20].
    Дальнейшие события не соответствовали благоприятным ожиданиям. Государство утопало в пучине крамол. На время воссияла надежда в лице юного витязя, воздвигнутого, по-видимому, самим Провидением для избавления погибающего отечества. Все благоприятствовало герою князю Михаилу Скопину-Шуйскому: доверие царя и народа, усердие и единодушие своих соратников, смятение и раздор неприятеля. Наконец русские увидели то, чего уже давно не видали: ум, мужество, добродетель и счастие — в одном лице; увидели мужа великого в прекрасном юноше и славили его с любовию, которая столь долго была жаждою, потребностью неудовлетворяемого их сердца и нашла предмет столь чистый и достойный. Но и эта надежда исчезла: князь Михаил, на 23-м году стяжав бессмертие в истории, умер скоропостижно [21]. Москва в ужасе онемела. Не находя слов для изображения общей скорби, летописцы говорят, что Москва оплакивала князя Михаила столь же неутешно, как царя Феодора Иоанновича. Кончина Михаила, столь неожиданная, казалась явным действие гнева небесного: думали, что Бог осуждает Россию на верную гибель, лишив ее защитника, который один вселял надежду и бодрость в души, один мог спасти государство, снова ввергаемое в пучину мятежей без кормчего! Люди русские имели государя, но плакали, как сироты, без любви и доверия к Василию, омраченному в их глазах несчастным царствованием. Сам Василий лил горькие слезы о горе, но их считали притворством, и взоры подданных избегали царя в то время, когда он, знаменуя общественную и свою благодарность, оказывал необыкновенную почесть усопшему: отпевали, хоронили его великолепно, как бы державного. В Архангельском соборе, в приделе Иоанна Крестителя, стоит уединенно гробница знаменитого юноши, единственного просиявшего добродетелью и любовию народною в ужасный век! От древних до новейших времен России никто из подданных не заслуживал ни такой любви в жизни, ни такой горести и чести по смерти.
    Может быть, Василий, погребая юного героя под кровом того храма, где почиют наши венценосцы, уже предчувствовал свою гибель. Она скоро свершилась. В Москве зашумел мятеж народный. Одни враги Василия требовали свержения его с престола; другие надеялись, что земля Северская и бывшие слуги Лжедимитрия немедленно возвратятся под сень отечества, как скоро не будет Шуйского, для них ненавистного и страшного, и что государство бессильно только из-за разделения сил: соединится, усмирится и враги исчезнут! Раздался только один голос в пользу закона и царя злосчастного — голос Гермогена; с жаром и твердостию Патриарх изъяснял народу, что нет спасения там, где нет благословения свыше; что измена царю есть злодейство, всегда казнимое Богом, и не избавит, а еще глубже погрузит Россию в бездну ужасов. Весьма немногие бояре, и весьма не твердо, стояли за Шуйского; самые искренние и ближние его приверженцы уклонялись, видя решительную общую волю; сам Патриарх с горестию удалился, чтобы не быть свидетелем дела мятежного. Василий был сведен с престола и против воли пострижен [22].
    Никто не противился насилию нечестивому, кроме великого святителя: Патриарх торжественно молился за Василия в храмах, как за помазанника Божия, царя России, хотя и бывшего в темнице; торжественно проклинал бунт и не признавал Василия иноком. Но вопли страстей заглушали голос правды: дума боярская решилась предложить престол Владиславу, сыну Польского короля Сигизмунда, хотя Патриарх убеждал не жертвовать Церковию ради земных выгод и советовал возложить венец на юного Михаила Романова (сына Филарета). Так богомудрый святитель предвозвестил отечеству волю небес, хотя далеко еще было до избавления! Впрочем, святейший Гермоген успел настоять на том условии, что Владислав до вступления на престол обязан принять Православие, прекратить связь с папою и поставить законом смертную казнь каждому, кто отступит от Православия.
    Между тем престол царский все еще оставался праздным [23]. Наступили времена ужаса, безначалия, буйства народного. Дума боярская, присвоив себе верховную власть, не могла утвердить ее ни в слабых руках своих, ни утишить народной тревоги, ни обуздать мятежной черни. Самозванец грозил Москве нападением; Польские войска к ней приближались, народ вольничал, холопы не слушались господ, и многие люди чиновные, страшась быть жертвою безначалия и бунта, уходили из столицы даже в стан к Лжедимитрию, единственно ради безопасности личной. Казалось, что Русские люди уже не имели ни отечества, ни души, ни веры; что государство, зараженное нравственною язвою своих изменников, издыхало в страшных судорогах. По словам очевидца, добродетельного келаря Сергиевой Лавры Авраамия Палицына, “Россию терзали свои даже более, нежели иноплеменные: путеводителями, наставниками и хранителями ляхов были наши же изменники — первые и последние в кровавых сечах. Ляхи же с оружием в руках только смотрели и смеялись безумному междоусобию. В лесах, в болотах непроходимых Россияне сами указывали им путь, и числом превосходным берегли их в опасностях, умирая за тех, кто обходился с ними, как с рабами. Вся добыча принадлежала ляхам: они избирали себе лучших из пленников, красных юношей и девиц, или отдавали на выкуп ближним и снова отнимали, к забаве Русских изменников... Сердце трепещет при воспоминании злодейств: там, где стыла теплая кровь, где лежали трупы убиенных, там гнусное любострастие искало одра для своих мерзостных наслаждений... Находились женщины, прельщаемые иноплеменниками, но многие смертию избавляли себя от зверского насилия. Уже не сражаясь за отечество, люди умирали за семейства: муж за жену, отец за дочь, брат за сестру вонзал нож в грудь ляху. Не было милосердия: добрый и верный царю воин, взятый в плен ляхами, иногда находил у них жалость и даже уважение к своей верности; но изменники называли их за то женами слабыми и худыми союзниками царя Тушинского; всех твердых в добродетели они предавали жестокой казни: метали с крутых берегов в глубину рек, расстреливали из луков и самопалов, на глазах родителей жгли детей, носили головы их на саблях и копьях; грудных младенцев, вырывая из рук матерей, разбивали о камни. Видя такую неслыханную злобу, ляхи содрогались и говорили: “Что же будет нам от Россиян, когда они и друг друга губят с такою лютостию?” Сердца окаменели, умы омрачились: вокруг свирепствовало злодейство, а мы-то думали, оно минует нас, или искали в нем личных для себя выгод. В общем кружении голов все хотели быть выше своего звания: рабы хотели быть господами, чернь — дворянством, дворяне — вельможами. Не только простые простых склоняли к измене, но и знатные — знатных и разумные — разумных, в домах и в самых битвах говорили: “Мы блаженствуем, идите к нам от скорби к утехам!...” Гибли отечество и Церковь; храмы истинного Бога разорялись, подобно капищам Владимирова времени; скот и псы жили в алтарях; воздухами и пеленами украшались кони; злодеи пили из святых потиров, на иконах играли в кости; в ризах иерейских плясали блудницы. Иноков, священников палили огнем, допытываясь сокровищ; отшельников, схимников заставляли петь срамные песни, а безмолвствующих убивали... Люди уступили свои жилища зверям; медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах и весях; враны плотоядные сидели стаями на телах человеческих; малые птицы гнездились в черепах. Могилы, как горы, везде возвышались. Граждане и земледельцы жили в дебрях, в лесах, в пещерах неведомых, и на болотах, только ночью выходя из них обсушиться. Но и леса не спасали: люди, оставив звероловство, ходили туда с чуткими псами на ловлю людей; матери, укрываясь в густоте древесной, страшились вопля своих младенцев, зажимали им рот и душили их до смерти. Не светом луны, а пожарами озарялись ночи; ибо грабители жгли, чего не могли взять с собою:  дома и скирды хлеба, да будет Россия пустынею необитаемою [24].
    В этом страшном кипении необузданных страстей только одни пастыри словесного стада Христова оставались верными своему долгу. Они видели, как действовал Патриарх Гермоген, непоколебимый столб Православия, несокрушимый адамант Церкви и отечества, и все ревностно подражали первосвятителю. В следующей главе увидим доблестные подвиги святителей, иереев, иноков и отшельников.


28. Осада Троице-Сергиевой Лавры.
Избрание на царство Михаила Романова.
Посреди ужасов “Смутного времени” православное Русское духовенство, воодушевляемое сознанием священных своих обязанностей и руководимое примером своего неустрашимого первосвятителя, сияло доблестию и совершало подвиги, достойные первых веков христианства. Постараемся изложить эти подвиги в том виде, как сохранились они в бытописаниях современников.
    Первое место принадлежит родоначальнику грядущего поколения царей, будущему Патриарху Московскому. Филарет (Романов) в сане митрополита Ростовского показал в лице своем образец доброго пастыря. Когда (в 1608 г.) Сапега с ляхами возмутили Суздаль и Переяславль, верные ростовцы, не имея крепких стен для защиты, предложили митрополиту удалиться вместе с ними в Ярославль; но Филарет сказал, что не бегством, а кровию должно спасать отечество, что великодушная смерть лучше жизни срамной, что есть другая жизнь и венец мучеников для христиан, верных царю и Богу. Видя бегство народа, Филарет с немногими усердными воинами и гражданами заключился в соборной церкви; все исповедались, причастились Святых Тайн и ждали неприятеля и смерти. Не Ляхи, а братья единоверные, переяславцы, дерзнули осадить святый храм, стреляли, ломились в двери и диким ревом ярости ответствовали на голос митрополита, который молил не быть извергами. Двери пали, и добрые ростовцы окружили Филарета и бились до совершенного изнеможения. Храм наполнился трупами. Злодеи ограбили святыню [1], а митрополита повезли в Тушинский стан, как узника, босого, в изорванном польском платье и татарской шапке. Там самозванец готовил новое бесчестие и посрамление: встретил его со знаками чрезвычайного уважения, как племянника Иоанновой супруги Анастасии и жертву Борисовой ненависти, величал, как знаменитейшего достойного архипастыря, дал ему златой пояс и святительских чиновников для наружной пышности, но держал его в тесном заключении, как непоколебимо верного царю Василию. Уже после двухлетнего плена Филарет отнят был у неприятеля под стенами Волоколамской обители отрядом Скопиона-Шуйского.
    Во время междуцарствия Филарет был отправлен во главе посольства [2] к королю Сигизмунду для предложения венца царского сыну его Владиславу на условиях, заключенных в Москве. В этом трудном деле Филарет действовал, как верный сын отечества: ни хитрые обольщения, ни льстивые обещания, ни угрозы не могли поколебать его. За восемь лет плена, среди страданий и лишений всякого рода он не уступил ни шагу врагам, не согласился ни на сдачу Смоленска Сигизмунду, ни на изменение Московских условий.
    Достойным сподвижником его был Смоленский архиепископ Сергий. Когда Сигизмунд с сильною армиею осадил Смоленск и потребовал сдачи города, архипастырь вместе с доблестным воеводою Шеиным отвечал королю: “Мы в храме Богоматери дали обет не изменять государю нашему Василию Иоанновичу, а тебе, литовскому королю, и твоим панам не будем раболепствовать во веки.” Добрый пастырь одушевлял защитников родины, разделял с ними лишения и опасности в продолжение двухлетней осады. Когда в городе из 80 тысяч жителей осталось едва 8 тысяч, когда, наконец, все средства геройской защиты истощились и город был взят приступом, тогда и Сергий сделался пленником ляхов и окончил жизнь свою в темнице.
    И отдаленной Вологды достигло буйство ляхов и русских изменников. В 1609 году Вологда уцелела невредимой по молитвам преподобного Димитрия Прилуцкого [3]; но три года спустя и она пострадала от врагов и мятежников.
    В Вологде подвизался тогда замечательный затворник преподобный Галактион. Когда Грозный царь умертвил боярина князя Ивана Вольского, семилетний сын убиенного Гавриил был укрыт родственниками и друзьями отца, которые отправили ребенка в город Старицу, чтобы спасти его от ярости царской. Там юный князь скрывался в неизвестности и кормился сапожным мастерством, а придя в зрелый возраст, постригся с именем Галактиона, пришел в Вологду, выпросил у жителей местечко для кельи на берегу ручья Содемки и наложил на себя тяжкий подвиг затворничества в оковах. Он приковал себя к стене цепью. Богобоязненные люди подавали ему в окошко пищу; когда склонял его сон, он становился на колени и, держась за цепь, засыпал сном легким и прерывистым; пищею его был только сухой хлеб с водою. Подвижнику Божию открыто было о наступающих для Вологды бедствиях. Он вышел из кельи в цепях своих, явился в земскую избу и объявил: “Грехи призвали на нас ляхов и Литву: пусть начнут пост и молитву и поспешат построить храм Знамения Богоматери. Царица небесная избавит Вологду, как некогда Новгород, от гнева Божия.” Но один из именитых граждан Нечай Щелкунов сказал: “Не о нас, а о себе хлопочет старец; ему хочется только иметь храм вблизи себя; а что будет с храмом, — прибавил он с насмешкою, — когда умрешь ты, старец?” Старец отвечал строго: “Гнев Божий близок к Вологде; что же до меня, то на моем месте прославится Бог, — построена будет обитель.” Затем объявил, что Троицкий храм, построенный Нечаем, будет сожжен и дом Нечая — запустеет. Проходя мимо храма святого Димитрия Прилуцкого, он громко сказал: “Чудотворец Димитрий молил Спасителя за город, но его оскорбили тем, что вокруг его храма настроили лавок и завели шум торговый; вот увидите, что и этот храм разорен будет.”
    Предсказание труженика скоро исполнилось: 22 сентября 1612 года ляхи напали на Вологду и, по сказанию современника, “город взяли и людей всяких посекли и церкви Божии поругали и город и посады выжгли до основания.” Злодеи не пощадили и смиренной кельи Галактиона; а его самого жестоко избили и истерзали, так что он чрез три дня скончался мучеником. Вологжане погребли тело страдальца в бывшей его келье [4]. Лютость врагов особенно пала на духовенство Вологодское, вероятно, за то, что лица духовные поддерживали верность жителей при нападении ляхов. Епископа Сильвестра держали под стражею четыре ночи, подвергали истязаниям и отпустили едва живым [5]. Множество священников и иноков было умерщвлено [6].
    Почти в то же время, когда ляхи не пощадили в Вологде дряхлого старца-отшельника, наставник этого старца преподобный Иринарх, затворник Борисоглебского монастыря [7], бестрепетно обличал врагов и мятежников. В 1609 году Ляхи завладели Ростовом; свирепый пан Микульский пришел к затворнику [8] и спросил: кого признаешь ты царем? — “Я живу на Руси,- отвечал старец, и знаю Русского царя, а других не знаю.” Слыша угрозы ляхов, он сказал спокойно: “Вере своей я не изменю, и Русского царя не отвергнусь. Не много вам во мне крови: вашего меча тленного я не боюсь, а у моего живого Бога есть такой меч, что всех вас погубит и ввергнет в геенну огненную.” — После того и сам вождь грабителей, Сапега, посетил преподобного Иринарха. “Благослови, батько, — сказал он, — как терпишь ты эту муку в такой темнице?” — “Для Бога терплю, — отвечал старец. — А ты, пан, возвратись в свою землю; полно тебе разорять Русь. Если не выйдешь из Руси или опять придешь, то Богом тебя уверяю, — убьют тебя в Русской земле.” Сапега прислал старцу пять рублей и строго запретил ляхам тревожить обитель. Спустя три года, снова явились ляхи в Ростов; преподобный Иринарх остался в своем затворе. Сюда пришел к нему один из панов с известием, что Сапега, по предсказанию затворника, убит под Москвою. “И вам не быть живым, — сказал старец, — если не уйдете в свою землю.” На этот раз ляхи оставили Ростов, не тронув никого из уважения к преподобному Иринарху [9].
    В Великом Новгороде митрополит Исидор претерпел много притеснений, но успел своими увещаниями удержать народ от измены царю Василию, призвать на помощь героя Скопина-Шуйского и сохранить единение с Москвою; можно сказать, что только один он отклонил Новгородцев от намерения покориться шведам и призвать к себе шведского королевича Густава-Адольфа. Когда шведы, прежде союзники, а потом враги Московского государства, завладели Новгородом, самая жизнь архипастыря была в опасности. Тогда же открыты были мощи святого князя Феодора, вынутые шведскими солдатами из могилы в соборном храме Юрьева монастыря [10]. Митрополит Исидор, услышав о том, выпросил у вождя шведов Делегардия дозволение перенесть гроб в Новгородский Софийский собор; в это время не только оказались нетленными мощи девственного князя, но многим подавали и исцеления. С того времени мощи святого покоятся открыто при входе в придел Иоанна Предтечи. При владыке находился тогда старец-подвижник, преподобный Антоний Леохновский, Тверской урожденец, из боярского рода Вельяминовых. Приняв иночество в молодости, Антоний основал пустынную обитель с храмом Преображения Господня. Здесь отшельник служил для братии образцом строгого подвижничества и почтен был саном игумена. Всего прожил он в иноческой жизни 56 лет и много успел в духовной прозорливости. Когда шведы стали в 1611 г. опустошать окрестности Новгорода, митрополит Исидор вызвал к себе уважаемого старца с учениками его. Антонию было тогда уже 85 лет. В праздник Воздвижения Креста Господня причастился он Святых Тайн; тогда же сказал он, что тело его будет покоиться в пустынной его обители. 17 октября мирно предал он дух свой Господу. Тело его, по опасностям военным, предано было земле в Новгороде, у церкви святого Евангелиста Луки [11].
    Псков, еще недавно выдержавший со славою знаменитую осаду Батория, в пагубные дни безначалия сделался вертепом разбойников и душегубцев. Духовенство, дворяне, гости остались верны, но лазутчики и письма Тушинского злодея взволновали мелких граждан, чернь, стрельцов, казаков, исполненных ненависти к людям сановитым и богатым. Они присягнули второму Лжедимитрию, расхитили достояние святительское и монастырское. Добродетельный архипастырь Геннадий старался усовестить неистовых силою слова Божия; вооружал крестьян своих и монастырских для сопротивления мятежу и разбоям в окрестностях Пскова и не мог пережить измены своего города: он умер от горести [12]. Не успел образумить изменников и дивный затворник Иоанн, который совершал изумительные свои подвиги на городской стене. В 1592-м осаждали Псков шведы; с 1608 года семь лет сряду рыскал около Пскова с разбойничьими шайками своими лях Лисовский. Блаженный Иоанн все это время только молился и постился: среди шума, брани и битв, среди волнений гордого ума и малодушного маловерия он жил, как в пустыне, беседуя с Господом, и для Него каждый день распинал плоть свою и каждый день твердил приходившим к нему людям о верности Богу и погибающему отечеству [13].
    В том же духе действовали и другие святители русские. Иосиф Коломенский, сопротивлявшийся первому самозванцу, схвачен был воинами второго, которых напрасно хотел вразумить, и привязанный к пушке, влачим был бродягами; его паства при нем осталась верною долгу. Тверский архиепископ Феоктист еще в начале смятений от Тушинского самозванца, явился бодрым стражем своего стада, ополчил духовенство, людей приказных, собственных людей боярских, граждан и разбил многочисленную шайку злодеев. До последнего издыхания боролся он с изменою и, взятый в плен мятежниками, удостоился мученического венца. Ляхи, захватившие Суздаль, принуждали архиепископа Галактиона, чтобы он признал второго Лжедимитрия и разослал пастве своей грамоты о молитвах за него. Святитель не согласился; его отправили в заточение, где он и преставился [14].
    Тою же ревностию и сознанием долга одушевлялось и белое духовенство; городские и сельские священники везде противились бунту и безначалию; немногие из них уцелели [15]. Особенно отличался ревностный протопоп Зарайского Никольского собора Димитрий, достойный сподвижник князя Пожарского в защите родного города: он укреплял граждан в верности законному царю, не допустил до присяги второму самозванцу и всех благословлял на смерть за правое дело [16].
    Другой протоиерей в Великом Новгороде запечатлел пастырскую верность собственною кровию. Когда шведы ворвались в западную часть города и закипела сеча на улицах, один дом на торговой стороне казался неодолимою твердынею: шведы приступали и не могли взять его. Там мужественно стоял протоиерей Софийского собора Амос со своими друзьями на глазах митрополита Исидора, который на стенах крепости пел молебны и, видя такую доблесть, издали давал ему благословение крестом и рукою. Шведы наконец сожгли и дом и хозяина, последнего славного Новгородца!
    Смиренные отшельники не щадили жизни своей за Бога и отечество; обители иноческие оказывались несокрушимыми твердынями веры и верности. Преподобный Евфросин подвизался в основанной им пустынной обители на берегу Синичьего озера [17]. Сюда спешили укрыться многие жители окрестных мест, когда ватаги ляхов проникли в округ Устюжины для грабежа и разбоя. Прозорливый отшельник увещевал всех твердо стоять в вере православной и не соблазняться обольщениями изменников, а 19 марта объявил, что скоро придут враги и в пустыню его. Он советовал бежать, кто куда может; о себе же сказал, что он должен остаться здесь по обету. Инок Иона в страхе хотел бежать вместе с другими. “Зачем допускать в душу страх малодушия? — говорил безтрепетный праведник. — Когда настает время брани, тогда-то и нужно мужество. Мы дали обет жить и умереть в пустыни. Надобно быть верным слову, данному пред Господом. В таком случае смерть вводит в покой. Другое дело — мирские люди: они не связаны обетом и им надобно беречь себя и детей.” Укрепленный словами игумена Иона остался с святым старцем. На следующий день ляхи явились в Евфросинову пустынь. Преподобный Евфросин в схиме молился у креста, который поставил он, как только пришел сюда. Наглые грабители потребовали у Евфросина монастырских сокровищ, а пустынник указал на храм Богоматери, как на единственное сокровище пустыни. Тогда один из кровопийц ударил по шее преподобного и рассек ему голову. Старец упал полумертвым. Поляки ворвались в храм Божий, но в нем ничего не нашли и возвратились к своей жертве. Один ударил чеканом по голове Евфросина и разбил череп до самого мозга. Новый страдалец предал душу свою в руки Господу. С ним вместе убит был и инок Иона.
    Многие обители были разорены и иноки умерщвлены за ревность в вере и правде [18]. Знаменитый Боровский монастырь преподобного Пафнутия был осажден врагами. Здесь был главным воеводою неустрашимый князь Михаил Константинович, по прозванию Хромой, из доблестного и верного рода князей Волконских. Когда младшие воеводы [19] изменили и тайно впустили ляхов и изменников в задние ворота монастыря, князь Михаил бился с врагами в воротах церковных и пал, покрытый ранами, близ раки чудотворца [20], оставив память о своей доблести в гербе г. Боровска [21]. Иноки и все защитники обители были умерщвлены.
    Лучезарным венцом подвигов доблестных, незыблемым оплотом Москвы и всего отечества в “Смутное время” была знаменитая обитель великого чудотворца Сергия. В 1608 году Троицкий монастырь окружен был мятежными полчищами второго Лжедимитрия (Тушинского). Самозванец хотел овладеть монастырем: его побуждали к тому и сокровища монастыря, собранные веками, и усилия иноков Троицких, вместе с Патриархом, поддержать в Москве верность народа царю Шуйскому, и местная важность Троицкой обители, которая стояла на пути к Москве от северных и восточных городов, откуда могли прийти на помощь верные сыны отечества для освобождения  от иноземцев и мятежников.
    Защитою обители было, во-первых, упование на всесильную помощь Божию и ходатайственное заступление бессменного начальника монастыря, которому сама Матерь Божия дала обетование быть неотступною от его обители; потом, благоразумие и попечительность ее временных правителей. Архимандрит Иоасаф везде являл себя сердобольным отцом нуждающихся, усердным молитвенником, верным до смерти блюстителем святыни. Келарем Лавры тогда был знаменитый в летописях отечества Авраамий Палицын. Во время осады его не было в Лавре; но тем не менее он болел душою за нее и делал все, что мог, в ее пользу в Москве.
    Обитель Троицкая имела тогда более 300 человек братии; в числе их были такие, которые в миру служили отечеству на поле брани и в настоящих обстоятельствах могли быть полезными для обители своим мужеством и искусством. Сверх того, для защиты монастыря были присланы царем воеводы с отрядом войска, вооружены слуги монастырские и жители окрестных селений. Число всех защитников монастыря простиралось в начале осады до 2500.
    Стены и башни монастыря снабжены были приспособлениями, нужными для обороны. Но непрочность укреплений видна была еще прежде осады; особенно западная стена была ветха и ненадежна. Запасов хлебных было немного. Таким образом, обыкновенные, человеческие средства защиты не обеспечивали обители: она не могла положиться ни на число воинов, ни на крепость стен, ни на довольство запасов,  и если бы Господь по молитвам угодника Своего не сохранил града, конечно, всуе бдели бы стерегущие.
    Враги появились под стенами Лавры 25 сентября. Со слезами встретили в обители праздник памяти преподобного Сергия, но не унывали. Принеся моление Господу Богу о защите от супостатов, воеводы, дворяне, дети боярские, слуги монастырские, стрельцы — все собравшиеся здесь в самый день праздника обязались присягою сидеть в осаде без измены. Число неприятельского войска, по показаниям захваченных в плен, простиралось до 30 000 человек. Предводителями были Ян-Петр Сапега, командовавший польскими войсками, и Лисовский с отрядом, славившимся дерзостью; к ним присоединились русские изменники, татары и казаки. Сапега и Лисовский хотели склонить архимандрита и воевод к добровольной сдаче монастыря, для чего прислали боярского сына с грамотою, обещая милости мнимого Димитрия и грозя истреблением в случае упорства. Осажденные не поколебались. “Надежда наша и упование, — говорили они, — Пресвятая живоначальная Троица; стена и покров наш — пренепорочная Владычица наша Богородица и Приснодева Мария; помощники наши и молитвенники о нас к Богу — преподобные отцы наши Сергий и Никон.” И в сем уповании писали к полякам и изменникам: “Да будет известно вашему темному царству, что напрасно прельщаете вы стадо Христово; и десятилетнее отроча в Троицком монастыре смеется вашему безумному совету. Не изменим ни вере, ни царю, хотя бы предлагали вы нам и всего мира сокровища.”
    Начались приступы врагов и вылазки защитников монастыря. Так 13 октября Сапега выступил из табора с полками, окружил монастырь и с наступлением ночи двинулся на приступ. Осажденные мужественно встретили нападающих и отразили; а наутро, увидев оставленные им осадные орудия, предали их огню и благодарили Бога за избавление от врагов, ходя со святыми иконами по стенам монастырским.
    Защищая обитель свою от врагов, “великий чудотворец явился в чине Взбранного Воеводы, который приписуется ему в церковном песнопении (акафисте). Он ободрял и охранял подвизающихся за веру и отечество, устрашал врагов и умножал свои чудеса, дабы, при умножении опасностей, не изнемогла надежда спасения” [22]. 23 октября преподобный Сергий, явившись во сне пономарю Иринарху, предуведомил осажденных о новом приступе врагов и велел сказать воеводам, чтобы они дерзали с надеждою. В подкрепление сей надежды преподобный прошел по стене, кропя ее и здания монастырские святою водою. Ночью действительно последовало нападение, но отражено с уроном врагов. Вскоре узнали, что под монастырь ведется подкоп. Так как место и направление подкопа было неизвестно, то опасение сделалось всеобщим. Осажденные начали готовиться к смерти; исповедывались, приобщались Святых Тайн, с каждым часом ждали взрыва. В это скорбное время явился настоятелю преподобный Сергий, молящийся пред храмовою иконою Пресвятой Троицы, и по окончании молитвы сказал: “Бдите и молитеся: Всесильный Господь, по множеству щедрот Своих, еще милует вас и дает вам время на покаяние.” Осажденные ободрились, и неприятель, возобновивший нападение, был отражен с уроном.
    В день архистратига Михаила во время вечерни ядро ударило в полуденные железные двери Троицкого собора и оставило след на доске образа святого чудотворца Николая. Народ пришел в ужас, слезы орошали церковный помост; пение замедлялось от плача. Но во время той же вечерни изнемогшему от уныния архимандриту явился архангел Михаил с лицом сияющим, со скипетром в руках и, грозя врагам, говорил: “Вскоре Всесильный Бог воздаст вам отмщение.” Сие видение тогда же возвещено народу, и архимандрит совершил молебное пение ко Пресвятой Троице и архангелу Михаилу.
    Упование на помощь Божию еще более укрепилось, когда вечером во время правила архимандрит услышал новое ободрение из уст преподобного Сергия; а на другой день старцы Геннадий, Гурий и Киприан с некоторыми мирянами видели пред утренею преподобного Сергия, ходящего по монастырю и зовущего братию в церковь, где виден был также святой архиепископ Серапион, молящийся пред образом Божией Матери.
    Ободренные защитники обители вышли за три часа до света в трех отрядах, разными путями; именем Сергия и быстрым нападением привели они неприятеля в смятение, опрокинули и преследовали по восточной и южной стороне монастыря. Это дало возможность найти устье подкопа, веденного под монастырь. Двое крестьян монастырских взорвали его, и сами сделались жертвою своего подвига.
    Сражение продолжалось весь день при возобновляемых с обеих сторон усилиях, в разных направлениях и при обоюдных утратах; но кончилось тем, что воины монастырские захватили многочисленные туры неприятелей на Красной горе, взяли восемь больших пушек, много мелкого оружия, пуль и пороху, укрепления сожгли и истребили и заставили Сапегу удалиться в свои таборы. Победители возвратились с телами павших своих братий и добычею уже поздно. Первым делом воздали благодарение Господу, даровавшему победу. Звон до полуночи возвещал их торжество. Быстро разнесшаяся по России весть о сем славном бое послужила сильным ободрением для верных сынов отечества.
    Между тем внутри Лавры открылось новое гибельное зло. От тесноты, сырости, недостатка чистой воды и пряных зелий 17 ноября появилась цинготная болезнь. Сначала в сутки умирало человек по десяти, потом по пятидесяти, даже иногда по сто. Наконец некому стало ходить за болящими. Монастырь наполнился смрадом от зараженных и умирающих. Успенский соборный храм каждый день наполнялся умершими. Оскудели священники от непрестанного хождения за больными и умирающими. Не столько война, сколько эта губительная болезнь до того уменьшила число защитников, что нельзя уже было думать по-прежнему о частых вылазках. Помощи ниоткуда не было. Положение осажденных становилось весьма затруднительным.
    В марте осажденные получили некоторый отдых от врагов. Лисовский отлучился; оставшиеся враги, не тревожа монастыря, заключились в лагере. Но во время отдыха многие слишком забылись. Недостойные воины предались невоздержанию и другим бесчинствам; пользуясь трапезою монастырскою, они требовали еще себе урочного хлеба для продажи и ссорились с трезвенными иноками, которые, сами довольствуясь на трапезе только хлебом и водою, отказывали им в удовлетворении их прихотей. Напрасны были увещания архимандрита Иоасафа. Стрельцы жаловались на него царю, что не дает им продовольствия, и отказывались выходить на вылазки.
    Спасителем в исправлении неустройств явился сам преподобный Сергий. Однажды, когда воины, побежденные страстями, с робостию шли на брань против поляков, приступавших к стенам, встретил их муж святолепный, идущий от надворотной церкви чудотворца Сергия, и грозно сказал им: “Что вы трепещете! Если и никто из вас не останется в живых, Господь не предаст святого места сего. Не будет услышано во вразех, яко пленихом обитель Пресвятыя Троицы. Скажите в обители, что нечисто живущие во святом месте сем погибнут: Господь не нечестивыми спасет место сие, но имени ради Своего без оружия избавит.”
    Архимандрит Иоасаф для прекращения смертоносного недуга 8 мая положил устроить в храме Пресвятые Богородицы придел по древнему обычаю — для испрошения чрезвычайной помощи Божией строить обыденные церкви. И 9 мая, в день святителя и чудотворца, действие болезни приметно сократилось. Еще не оправившись и не собравшись с силами, осажденные должны были вынести новый сильный приступ: 28 июня они заметили в лагере Сапеги и Лисовского необычное движение и готовились отразить неприятеля. Будучи скудны числом и средствами, они кипятили вар, серу, смолу, таскали известь и камни на стену и вечером все стали на стене для стражи и защиты: мужчины и женщины. Иноки Афанасий Ощерин, Паисий Литвин, Гурий Шишкин приняли начальство над горстию оставшихся защитников. Когда смеркалось, неприятель стал подвозить лестницы и стенобитные орудия, и пальбою из пушек на Красной горе открыт был жестокий приступ; поляки и литовцы лезли на стену, но везде их отбивали оружием, камнями, известию, смолою, варом. Приступ продолжался с первого часа ночи до первого часа дня. В то время как одни сражались на стенах, другие в храмах молились. И к утру враги со стыдом и с потерею стенобитных орудий и множества людей принуждены были отступить, хотя в обители оставалось уже весьма мало защитников [23].
    Около того же времени преподобный Сергий исцелил одного больного старца в обители и притом сказал ему: “Не так гнусен мне смрад мирян, согрешающих блудом, как иноков, нерадящих о своем обещании; и под стенами обители моея всех пришедших врагов истреблю, и во обители моей нечисто и двоемысленно живущих погублю же, и со осквернившимися управлюсь.”
    Приметим здесь, как многообразно действовал чудотворец Сергий: и врагов устрашал, и находящихся в опасности ободрял, и болящих врачевал, и маловерных исправлял, и всех иноков поучал таким поучением, которое и ныне должно еще звучать в ушах наших [24].
    При слухе об успехах Скопина-Шуйского Сапега удалился от монастыря, оставив под стенами несколько рот для наблюдения. Но после несчастной битвы под Калязином, разбитый еще раз князем Михаилом под Александровом 18 октября, принужден был возвратиться в свой лагерь. В это время спаситель отечества Скопин-Шуйский для охранения монастыря послал отряд в 900 человек. Наконец, Валуев, посланный князем Михаилом с пятьюстами человек для обозрения неприятеля, соединясь с прежде присланным отрядом, ударил на Сапегу; поляки и литовцы были опрокинуты в свои таборы и лагерь их зажжен. Много было пролито крови на Красной горе, на пруде Келарском, на Волкуше и Клементьевском поле; но это было уже в последний раз.
    Наконец, 12 января 1610 года Сапега обратился в бегство, почти 16 месяцев продержав монастырь в осаде без успеха; в продолжение недели иноки еще не решались верить, что враги оставили их навсегда; но 20 числа отправили старца Макария в Москву к царю с извещением о милости Божией и со святою водою, окропив ею наперед стены монастырские [25].
    Архимандрит Иоасаф, старец, теплыми молитвами и попечительностию содействовавший спасению обители, утомленный бедами и опасностями, вскоре после окончания осады удалился в Пафнутиев монастырь, из которого взят был в настоятели Лавры. Но когда Пафнутиев монастырь взят был врагами, тогда вместе с прочими иноками умерщвлен и сей доблестный старец, которому напрасно грозил смертию Сапега в стенах Сергиева монастыря [26]. Преемником его был преподобный Дионисий. Уроженец города Ржева он в мире именовался Давидом; по желанию родителей вступил в супружество; “за благочестие” удостоен сана священства, но вскоре лишился супруги и вступил в Старицкий Богородичный монастырь; около 1605 года возведен в сан архимандрита того же монастыря. В смутное время царя Василия Иоанновича Шуйского он особенно обратил на себя внимание Патриарха Гермогена, так что в последнее время неотлучно при нем находился [27]. Царь имел в нем одного из ревностных защитников своего престола. Когда Иоасаф оставил Троицкую обитель, царь и Патриарх вверили управление ею преподобному Дионисию.
    Обитель Сергиева после продолжительной осады требовала от своих властей ревностных забот для восстановления ее благосостояния, но бедствующее отечество призывало ее еще к новым усилиям и пожертвованиям. Обитель предлагала кровь, пищу и врачевание лишенным крова и изувеченным от врагов. Архимандрит Дионисий убеждал братию и слуг монастырских служить бедствующим, кто чем может; приказал устроить странноприимные дома и больницы в подмонастырных слободах и селе Клементьево. Братия согласилась довольствоваться на трапезе овсяным хлебом и водою, чтобы сберечь пшеницу и ржаной хлеб для раненых. По окрестным лесам и дорогам рассылаемы были люди собирать изнемогших от ран и мучений и приводить в обитель или погребать умерших. Старец Дорофей, келейник преподобного Дионисия, днем и ночью разносил от него больным и раненым платье, полотенца, деньги. Такое пособие страждущим оказывала обитель во все то время (около полутора лет) пока Москва боролась с поляками. Келарь Симон полагал в это время было более 7000 умерших и до 500 оставшихся при обители во многих службах: по сему можно судить, как велико было число всех воспользовавшихся пособиями от обители.
    Так действовали служители православной Церкви Русской в тяжкую годину искушения и гибели! Чистая и пламенная молитва, твердая вера, единодушные подвиги самоотвержения и мученичества могли ли не привлечь к себе всесильной помощи Бога-Спасителя, Который изрек некогда Своими устами: “где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я посреди их"? Без сомнения, Сам Господь-человеколюбец невидимо присутствовал посреди верных рабов Своих, когда они жертвовали всем, даже жизнию, для сохранения Православия, для спасения отечества. И теперь, при преобладании ляхов и изменников, как некогда под игом монголов, не человеческие силы удержали Россию от гибели: теперь, как и тогда, — Церковь спасла государство!
    Чтобы вполне убедиться в этой непреложной истине, бросим беглый взгляд на продолжение событий, описанных нами в предыдущей главе. По избрании Владислава на Русский престол Дума боярская решила призвать гетмана Жолкевского с польскими войсками и поручить врагам охранену столицы. Как в среде бояр, частию изменников, передавшихся ляхам, частию робких и своекорыстных, так и среди черни, объятой безначалием и развратом бодрствовал на страже Церкви и отечества только один старец, ветхий и слабый телом, но несокрушимо-твердый духом — первосвятитель Гермоген. Зная (чрез Филарета и Голицына) о намерениях Сигизмунда и о кознях иезуитов, он разрешил всех от присяги польскому королевичу и разослал грамоты по городам, призывая православных на защиту веры и государства. Первый восстал по зову Патриарха и пошел к Москве со своею дружиною рязанский воевода Прокопий Ляпунов. Но не ему, прежнему слуге самозванца и заклятому врагу царя Василия, судил Промысл Божий спасти отечество: чистое дело требовало людей чистых душой[28].
    Боярская Дума убеждала Патриарха успокоить народ, сильно взволнованный вестию о походе рязанцев. В особенности наглый изменник Михайло Салтыков требовал, чтобы Гермоген не позволял поднять ополчение Ляпунову. “Не велю, — отвечал Патриарх, — если увижу крещенного Владислава и ляхов, выходящих из Москвы; но велю, если не будет того, и разрешаю всех отданной королевичу присяги.” Салтыков в бешенстве выхватил нож; Гермоген осенил его крестным знамением и сказал громогласно: “Сие знамение против ножа твоего, и да взыдет вечная клятва на главу твою!” И обратясь к князю Мстиславскому, который по знатности рода занимал первое место в Думе, тихо примолвил: “Ты начальный; тебе первому должно пострадать за веру и правду; но если соблазнишься кознями сатанинскими, то истребит Господь корень твой от земли живых, и христианской кончины не сподобишься” [29]. Между тем благодаря грамотам первосвятителя один за другим поднимались города Русские; народ Московский с нетерпением ждал избавителей и замышлял гибель ляхов. Еще раз бояре заклинали Гермогена удалить бурю, спасти Россию от междоусобия и Москву — от крайнего бедствия, написать к ополчившимся воеводам, чтобы они шли назад и распустили войско. “Ты дал им оружие в руки, — говорил Салтыков, — ты можешь и смирить их.” “Все смирится, — ответствовал Патриарх, — когда вы, изменники, со своею Литвою исчезнете, но в царственном граде видя ваше злое господство, в святых храмах Кремлевских оглашаясь латинским пением (ляхи в доме Годунова устроили себе божницу), благословляю достойных вождей христианских утолить печаль отечества и Церкви.” Дерзнули, наконец, приставить воинскую стражу к непреклонному иерарху; не пускали к нему ни мирян, ни духовенство; обходились с ним то жестоко и бесчинно, но при людях с уважением, опасаясь народа. В неделю Ваий  дозволили Гермогену священнодействовать и приняли меры для обуздания жителей, которые в этот день обыкновенно стекались из всех частей города и ближних селений в Китай-город и Кремль — чтобы быть зрителями великолепного обряда церковного. Ляхи и немцы, пехота и всадники, заняли Красную площадь с обнаженными саблями, пушками и горящими фитилями. Но улицы были пусты! Патриарх ехал между уединенными рядами иноверных воинов: узду его осляти держал, вместо царя, один из бояр; за ним шло несколько сановников, унылых, мрачных видом. Граждане не выходили из домов, воображая, что ляхи умышляют внезапное кровопролитие и будут стрелять в толпы народа безоружного. День прошел мирно; так же и следующий. Но во вторник на Страстной неделе вспыхнуло народное восстание, кровь полилась рекою, запылал пожар. Ляхи, обратив в пепел Белый и Земляной город и предместия, заперлись в Китай-городе и Кремле. Там вместе с боярами-изменниками праздновали Светлое Воскресение и молились за царя Владислава, с иерархом, достойным такой паствы — Игнатием, которого вывели из Чудовской обители, где он пять лет жил опальным иноком, и снова назвали Патриархом, свергнув и заключив Гермогена на Кирилловском подворье. Один среди врагов, неистовых и гнусных изменников, — между памятниками нашей славы, в ограде священной для веков могилами Димитрия Донского, Иоанна III, Михаила Шуйского — великий святитель Божий в темной келье сиял добродетелью, как лучезарное светило отечества, готовое угаснуть, но уже воспламенив в народе жизнь и ревность к великому делу. Еще пытались склонить старца, изнуренного постом и тесным заключением, чтобы он отменил восстание городов на защиту Москвы. Ответ святителя был тот же: “Пусть удалятся ляхи!” Грозили ему злою смертию, — старец указывал им на небо, говоря: “Боюся Единого, там живущего!” Невидимый для паствы своей, великий иерарх сообщался с нею молитвою; слышал звук битв за свободу отечества и тайно, из глубины сердца, пылавшего неугасимым огнем добродетели, слал благословение верным подвижникам. Наконец, видя непреклонность старца-первосвятителя, ляхи и изменники заключили его в Чудове монастыре и уморили голодом [30]. Старец-святитель, истаивая и угасая, подобно догорающей лампаде пред ликом Господним, до последнего вздоха воссылал крепкую молитву к Богу об избавлении отечества и предал дух свой небесному Пастыреначальнику 17 февраля 1612 года, оставив в наследие разоренной Москве свои нетленные, священномученические мощи [31].
    Умолк голос пастыря, призывавший верную паству на защиту отечества. Но оплотом России была Лавра Сергиева: оттуда рассылались по всем городам и полкам увещательные грамоты, призывающие к очищению земли русской. В одной из этих грамот архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын писали так: “Вспомните истинную православную христианскую веру, что все мы родились от христианских родителей, знаменовались печатию — святым Крещением, обещались веровать в Святую Троицу; возложите упование на силу креста Господня и покажите подвиг свой, молите служилых людей, чтобы быть всем православным христианам в соединении и стать сообща против предателей христианских, Михайлы Салтыкова и иных, и против вечных врагов христианства, польских и литовских людей. Сами видите конечную от них погибель всем христианам, видите, какое разоренье учинили они в Московском государстве: где святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, сединами цветущие, инокини, добродетелями украшенные? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Не пощажены ни старцы, ни младенцы грудные. Помяните и смилуйтесь над видимою общею смертною погибелью, чтобы вас самих та же лютая смерть не постигла. Пусть служилые люди без всякого мешкания спешат к Москве, в сход к боярам, воеводам и ко всем православным христианам. Сами знаете, что всякому делу одно время надлежит, безвременное же всякому делу начинание суетно и бездельно бывает; хотя бы и были в ваших пределах какие неудовольствия, для Бога отложите это все на время, чтоб всем вам сообща потрудиться для избавления православной христианской веры, пока к врагам помощь не пришла. Смилуйтесь, сделайте это дело поскорее, ратными людьми и казною помогите, чтобы собранное теперь здесь под Москвою войско от скудости не разошлось.”
    Дружины из 25 городов стояли уже под Москвою, но, к несчастию, между защитниками отечества господствовало несогласие: воеводы не слушались друг друга,  действовали врозь, без  единства и связи, что не могло принести успеха в борьбе[32].
    Но Троицкие грамоты не оставались без действия: народ был готов встать, как один человек; непрерывный ряд смут и бедствий не сокрушил могучих сил юного народа, но очистил общество, привел его к сознанию необходимости пожертвовать всем для спасения веры, попираемой врагами внешними, и государственного строя, которому грозили враги внутренние — “воры.” Появились признаки народного сознания о необходимости нравственного очищения земли от врагов, признаки того, что народ, не видя никакой внешней помощи, обратился всем сердцем к высшему духовному миру, чтоб оттуда извлечь средства спасения своего государства. По областям промчалось слово, города пересылали друг другу грамоты, где писалось, что в Нижнем Новгороде было откровение Божие какому-то благочестивому человеку, именем Григорию; велено ему Божие слово проповедывать во всем Российском государстве; говорили, что этот Григорий сподобился страшного видения в полуночи: видел он, как снялась с его дома крыша, и свет великий облистал комнату, куда явились два мужа с проповедью о покаянии и очищении всего государства. Во Владимире тоже было подобное видение. Вследствие этого, по совещанию всей земли Московского государства, во всех городах, всем православным народом присудили поститься: от пищи и питья воздерживаться три дня даже с грудными младенцами; и по приговору, и по своей воле православные христиане постились: три дня — в понедельник, вторник и среду ничего не ели и не пили, в четверг и в пятницу ели один хлеб. Так, при господстве религиозного чувства, выразилась в народе мысль о необходимости очищения всей земли, отделения себя от настоящего смутного и оскверненного общественным развратом времени. Мы видели, что еще царь Василий (Шуйский) думал об этом очищении, и два патриарха произнесли отпущение народу греха недавних клятвопреступлений; но тогда покаяние совершалось по велению правительства, а не по всеобщему убеждению; теперь же народ путем испытаний сам пришел к мысли о необходимости очищения. “Православные христиане постились, — говорит грамота, — по своему изволению.”
    Одна из грамот Троицких получена была в Нижнем Новгороде. Когда прочли ее в соборе, земский староста Козьма Минин-Сухорукий объявил, что он удостоен был явления великого чудотворца Сергия. Бывшее ему видение состояло в следующем: однажды в уединенной храмине, куда Козьма удалялся по временам для молитвы, “явился ему преподобный Сергий и повелел собирать казну для военных людей и идти для очищения государства Московского от врагов. Придя в себя, Козьма был в великом страхе, но ни на что не решился, думая, что устроение войска не его дело. Видение повторилось: но он опять остался в бездействии. По кратком времени преподобный явился ему в третий раз, возобновил свое повеление с прещением и присовокупил, что есть изволение праведных судеб Божиих помиловать православных христиан и от великого смятения привести в тишину; что старейшие в городе не столько войдут в поручаемое Козьме дело, сколько младшие, и что начинание их приведет к доброму окончанию. Сие последнее видение оставило Козьму не только в трепете, но и в некоторой болезни, почему он и раскаялся в своем небрежении, решился приступить к исполнению повеленного и думал, как бы начать дело [33]. На сходе граждан Нижегородских Минин предложил: “Если захотим помочь Московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жен и детей закладывать и бить челом — кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником.” После того начались частые сходки; Минин продолжал свои увещания. “Что же нам делать?” — спрашивали его. — “Ополчаться, — отвечал Минин, — сами мы не искусны в ратном деле, так станем клич кликать по вольных служилых людей.” — “Будь так, будь так!” — закричали все. Начался сбор, всякий жертвовал, что мог; иные отдавали последнее “для великого земского дела.” Пришла одна вдова и сказала: “Осталась я после мужа бездетна, и есть у меня 12000 рублей, 10000 отдаю в сбор, 2000 оставлю себе.” Но прежде, чем скликать ратных людей, надо было найти воеводу. В это время в Суздальском уезде жил стольник и воевода князь Димитрий Михайлович Пожарский, который долечивался от ран, полученных при разорении Москвы. Минин снесся с ним, уладил дело и сказал народу, что не за кем больше посылать, кроме князя Пожарского. Посланы были к нему Печерский архимандрит Феодосий, дворянин Ждан Петрович Болтин, да изо всех чинов лучшие люди. Пожарский отвечал посланным: “Рад я вашему совету, готов хотя сейчас ехать, но выберите прежде из посадских людей, кому со мною у такого великого дела быть и казну собирать.” Посланные отвечали, что у них в городе такого человека нет. Пожарский сказал им на это: “Есть у вас Кузьма Минин, бывал он человек служилый, ему это дело за обычай.”
    Когда посланные возвратились и объявили Нижегородцам слова Пожарского, те стали быть челом Козьме, чтоб принялся за дело: “Соглашусь, — говорил он, — если напишете приговор, что будете во всем послушны и покорны и будете ратным людям давать деньги.” Нижегородцы согласились, и Минин написал в приговор свои прежние слова, чтобы не только отдавать имения, но и жен, и детей продавать. Когда приговор был подписан, Козьма взял его и отправил к Пожарскому.
    Собранное ополчение двинулось к Ярославлю, чтобы забрать по пути дружины других городов. Проходя с князем Пожарским и с воинством к Москве мимо Сергиевой обители и совершая в ней молебное пение, Минин сам объявил архимандриту Дионисию о бывших ему явлениях преподобного Сергия. 18 августа 1612 года на горе Волкуше (в 4 верстах от Лавры) архимандрит Дионисий благословил христолюбивое воинство на брань за веру и отечество. К успокоению недоверявших успеху дела, ветер, дотоле противный, сделался вдруг попутным воинству, и все двинулись с надеждою к Москве. Келарь Авраамий пошел вместе с ними.
    Но и соединившиеся под Москвою князья Трубецкой и Пожарский действовали неединодушно, потому что последний не мог вполне довериться первому, а еще более Заруцкому с его казаками. Из обители писали к ним о мире. Келарь Авраамий переходил из стана в стан, то склоняя несогласных воевод ко взаимному вспоможению, то ободряя в самых сечах именем Сергия, то убеждая казаков не отделяться от воинства. Чтобы удовлетворить корыстолюбивых, обитель предложила казакам последние свои сокровища — священные ризы, низанные жемчугом. Но никто не дерзнул коснуться святыни, и все единодушно обещали не отступать от столицы, доколе не освободят ее.
    Не станем перечислять подробностей очищения Москвы от врагов: ляхи, запертые в Китай-городе, не получая помощи от своего короля [34] и томимые голодом, стали есть человеческое мясо и трупы; 22 октября Русские начали сильный приступ на Китай-город. Голодные поляки не могли обороняться и заперлись в Кремле. Пожарский и Трубецкой вошли в Китай-город с Казанскою иконою Богородицы, которая находилась в Русском стане, и тогда же дали обещание построить в память этого дня церковь во имя иконы Пресвятыя Богородицы Казанския [35]. Взяв Китай-город, Русские окружили Кремль, но поляки уже не думали защищаться. На другой же день они прислали просить милости и пощады, сдавались военнопленными, вымаливали себе только жизнь. Пожарский дал от себя обещание, что ни один пленник не погибнет от меча. Наконец, наступило время освобождения Москвы: в ночь под 25 октября великий заступник земли Русской, преподобный Сергий чудотворец, явился Арсению, архиепископу Елассонскому [36], томившемуся от голода и болезни в осажденном Кремле среди врагов, и сказал ему: “Встань и иди в сретение православному воинству: молитвами Пресвятыя Богородицы Господь очистил царствующий град от врагов” [37]. На следующее утро верная Русская рать торжественно вступила в Кремль. Земское войско предводимое Пожарским и Мининым, собралось подле церкви Иоанна Милостивого на Арбатской площади, а войско Трубецкого — за Покровскими воротами. С двух этих концов пошло впереди духовенство с крестами, иконами и хоругвями; за ним двигались войска. Оба крестных хода сошлись в Китай-городе на Лобном месте. Во главе духовенства был преподобный архимандрит Дионисий, прибывший из своей обители нарочно для такого великого торжества веры и земли Русской. Из ворот Флоровских вышло духовенство, находившееся в Кремле, с архиепископом Арсением, получившим исцеление от преподобного Сергия. Духовенство вошло в Кремль, за ним посыпала туда ратная сила, и в Успенском соборе совершено было благодарственное молебствие о избавлении царствующего града, очищенного от врагов чистою верою и любовию к отечеству.
    Припомним слова нашего приснопамятного святителя: “Прославляют любовь к отечеству. Прославление справедливое и полезное! Бог да умножит в отечестве нашем людей, достойных такого прославления! Но славя любовь к отечеству, не забудем отдать должную славу благочестию, помощи Божественной, молитвам небесных граждан о земном отечестве. Любовь к отечеству возбуждается, действует и преуспевает только тогда, когда она одушевляется благочестием, когда руководствуется и утверждается помощию свыше.” [38]
    Москва была очищена, но престол царский оставался еще праздным; буйные ватаги ляхов, казаков-грабителей и русских изменников еще неистовствовали по городам и селениям. Разосланы были грамоты по городам с приглашением прислать властей и выборных в Москву для великого дела; писали, что “Москва от польских и литовских людей очищена, церкви Божии в прежнюю лепоту облеклись, и Божие имя славится в них по-прежнему; но без государя Московскому государству стоять нельзя, печься об нем и людьми Божиими промышлять некому; и потому бояре и воеводы приглашали, чтобы все духовные власти прибыли к ним в Москву, и из дворян, детей боярских, гостей, торговых, посадских и уездных людей, выбрав лучших, крепких и разумных людей, поскольку человек пригоже, для земского совета и государского избрания все города прислали бы в Москву.” Когда съехалось довольно много властей и выборных, назначен был трехдневный пост, после которого начались соборы. Прежде всего, стали рассуждать о том, выбирать ли из иностранных королевских домов или своего природного Русского? И порешили: “Литовского и Шведского короля и их детей и иных немецких вер и ни которых государств иноязычных не христианской веры Греческого закона на Московское государство не избирать, потому что Польского и Немецкого королей видели на себе неправду, и крестное преступленье, и мирное нарушение. Литовский король Московское государство разорил, а Шведский король Великий Новгород взял обманом.” Стали выбирать среди своих; тут начались козни, смуты и волнения. Однажды, говорит хронограф [39], какой-то дворянин из Галича принес на собор письменное мнение, в котором говорилось, что ближе всех по родству с прежними царями Михаил Феодорович Романов, его и надобно избрать в цари. Раздались голоса недовольных: “Кто принес такую грамоту, кто, откуда?” В это время выходит Донской атаман и также подает письменное мнение. “Что это ты подал, атаман?” — спросил его князь Димитрий Михайлович Пожарский. “О природном царе Михаиле Феодоровиче,” — отвечал атаман. Одинаковое мнение, поданное дворянином и Донским казаком, сильно подействовало на избирателей. Но еще не все выборные находились в Москве. Знатнейших бояр не было: князь Мстиславский с товарищами тотчас после своего освобождения разъехались из Москвы; им неловко было оставаться в ней подле воевод-освободителей; теперь послали звать их в Москву для общего дела, и окончательное решение отложили на две недели. Наконец, Мстиславский с товарищами приехали, также приехали и запоздавшие выборные. 21 февраля 1613 года, в неделю Православия, то есть первое воскресенье Великого Поста, был последний собор: каждый чин подал письменное мнение, и все эти мнения найдены сходными, все чины указывали на одного человека — Михаила Феодоровича Романова. Тогда Рязанский архиепископ Феодорит, Троицкий келарь Авраамий Палицын, Новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов пошли на лобное место и спросили у народа, наполнявшего Красную площадь: кого они хотят в цари? — Народ единогласно воскликнул: “Михаила Феодоровича Романова!” Тогда Авраамий Палицын сказал: “Се бысть по смотрению Всевышнего Бога!”


29. Царь Михаил Романов. Патриархи Иоасаф I и Иосиф.
Слово Авраамия Палицына при единодушном избрании на царство Михаила Романова — “Се бысть по смотрению Всевышняго Бога” — оказалось вещим и сбылось на деле. Новый царь, “излюбленный всею землею,” стал залогом успокоения Церкви и государства. При ближайших потомках Михаила укрепилось царство Русское, и до наших дней, по милости Божией, на престоле обширной и сильной Империи сияют доблестями и славою державные отрасли дома Романовых.
    Провозгласив царем шестнадцатилетнего Михаила Феодоровича Романова, Земский Собор назначил ехать к нему “в челобитчиках” Феодориту, архиепископу Рязанскому, с Владимирскою иконою Богоматери и образом Московских чудотворцев, троим архимандритам: Чудовскому, Новоспасскому и Симоновскому, — Троицкому келарю Авраамию Палицыну, троим протопопам, боярам Феодору Ивановичу Шереметеву, родственнику молодого царя, и князю Владимиру Ивановичу Бохтеярову Ростовскому с несколькими окольничими, стольниками и выборными людьми из городов. Посольство выехало из Москвы 2 марта; но еще прежде разосланы были грамоты по городам с известием об избрании Михаила.
    Между тем послы Земского Собора прибыли в Кострому и 14 марта, подняв иконы, принесенные из Москвы, и чудотворную Феодоровскую икону Богоматери, из Костромского Успенского собора, пошли все с крестным ходом в Ипатьевский монастырь, где жил избранный царь с матерью, инокинею Марфою Ивановною. Они встретили образа за монастырем; но когда послы объявили им, зачем присланы, то Михаил отвечал “с великим гневом и плачем,” что он государем быть не хочет, а мать его Марфа прибавила, что она не благословляет сына на царство, и оба долго не хотели войти за крестами в соборную церковь: насилу послы могли упросить их. В церкви послы подали Михаилу и матери его грамоты от собора и говорили речи по наказу, но получили прежний ответ; Марфа говорила, что у сына ее и в мыслях нет на таких великих преславных государствах быть государем; он не в совершенных летах, а Московского государства всяческих чинов люди по грехам “измалодушествовались, прежним государям не прямо служили”; что Михаилу быть на государстве, а ей благословить его на государство — только на гибель; кроме того, отец его митрополит Филарет теперь у короля в Литве в большом утесненье, и враги, сведав об избрании сына его на царство, могут погубить Филарета. Послы со слезами молили и били челом Михаилу, чтоб соборного моленья и челобитья не презрел: выбрали его по изволению Божию, не по его желанию, положил Бог единомышленно в сердца всех православных христиан от мала и до велика на Москве и во всех городах. Все прежнее зло, говорили они, делалось попущением Божиим для всех православных христиан за грехи, во всех людях Московского государства была рознь и междоусобие. А теперь Московского государства “люди наказались все и пришли в соединение во всех городах.” Послы молили и били челом Михаилу и матери его с третьего часу дня до девятого, говорили, чтоб он воли Божией “не снимал” и был на Московском государстве государем. Михаил все не соглашался; тогда послы стали грозить ему, что Бог взыщет с него за конечное разоренье государства. Наконец, священные чины, подъяв на руках честные кресты и чудотворные иконы, подошли с ними к Михаилу, и Феодорит с твердостию сказал: “Не противься воле Божией: не мы предприняли сей подвиг, но Пречистая Божия Матерь возлюбила тебя, — устыдись пришествия Ея.” Смутился Михаил от неожиданной, строгой святительской речи, в которой мнил слышать глас самого Бога; твердость его поколебалась: он подошел в слезах к матери, чтобы в ней найти себе подкрепление; но в то же время Феодорит со всем собором, и бояре с выборными из всех городов, и народ пали на колена пред инокинею Марфою Ивановною, рыдая и умоляя ее именем Бога, Церкви и страждущего отечества отдать сына на утешение народа Русского, на спасение Церкви, веры и отечества. “Смотри, — говорили они в слезах, указывая на чудотворные иконы, — кто желает сего, кто пришел приветствовать тебя с избранным царем — сыном твоим.” Наконец благочестивая инокиня с твердостию сказала сыну: “Божие есть сие дело, а не человеческий разум.” Тогда сын повергся на землю пред чудотворными иконами Богоматери и, рыдая, произнес: “Аще есть на то воля Твоя, я — Твой раб, спаси и соблюди меня.” Потом, встав и обратясь к послам, сказал: “Аще есть на сие дело воля Божия, буди тако.” Затихли в храме рыдания; на лицах присутствовавших слезы печали превратились в слезы радости; весть о милостивом слове нового царя мгновенно перелетела за стены храма и вложила в сердца всех восторг невыразимый. Благочестивая старица взяла руку сына и, вместе с ним преклонив колена пред ликом Заступницы рода христианского, со слезами изрекла: “В Твои пречистыя руце, Владычеце, предаю чадо мое, настави его на путь истинный, устрой полезное ему и всему православному христианству” [1]. Тотчас возложили на государя животворящий крест, поднесли царский жезл и предложили стул царский. Самодержец всея России слушал Божественную литургию и торжественное молебствие, при окончании которого возглашено было многолетственное поздравление царю Богоизбранному. Так совершилось воцарение Михаила Феодоровича в Костромском Ипатьевском монастыре в 14-й день марта 1613 года, с того самого времени доселе торжественно празднуемый Церковию в честь Феодоровской иконы Богоматери.
    Слова Феодорита с товарищами о том, что Михаилу нечего было бояться участи своих предшественников, потому что люди Московского государства “наказались” и пришли в соединение, — эти слова были вполне справедливы. Страшным опытом люди Московского государства научились, что значит “рознь и шатость,” развязывающие руки измене. Земские люди имели столько нравственной силы, что сумели воспользоваться наказанием, встали, соединились, очистили государство и отныне могут уже поддерживать нового государя. Казны нет, и взять неоткуда, ибо государство разорено, земля наполнена воровскими казаками, не знающими меры своему буйству; Заруцкий грозит с юго-востока, шведы и поляки с запада; новый государь — неопытный, мягкосердечный юноша, около которого нет людей, сильных умом и доброю волею, и несмотря на это, Михаил удержался на престоле: при первой опасности, при каждом важном случае подле царя видим Собор Земский, одушевленный тою же ревностию, с какою “последние люди” шли на очищение государства. До какой степени в лучших людях 1613 года крепко было убеждение, что должно пожертвовать всем для поддержания, охранения нового царя, восстановлявшего государственный порядок, до какой степени лучшие люди приняли наказание в этом отношении, доказал всего лучше подвиг Сусанина. Когда Михаил, выехавши из Москвы после сдачи Кремля, жил в отчине своей близ Костромы, отряд поляков (как говорит грамота, но по всей вероятности, воровских казаков, ибо поляков уже не было тогда в этих местах), узнав об избрании нового царя, отыскивал место его пребывания с целью умертвить нежеланного им восстановителя государственного порядка. Враги схватили крестьянина Ивана Сусанина из Костромского уезда села Домнина, принадлежавшего Романовым, и начали пытать его, вымучивая показание, где скрывался Михаил. Сусанин знал, но не сказал, а повел их по ложному пути в непроходимые болота, где они замучили его до смерти, и сами все погибли в болотах [2].
    Царское венчание Михаила совершилось в Московском Успенском соборе 11 июля; в священном обряде первенствовал Ефрем, митрополит Казанский [3].
    И Дума, и двор в первые годы царствования Михаила находились в смутном положении, изобличая беспорядок, бывающий обыкновенно следствием сильных бурь, — развалины старины, слабые, беспомощные, лишенные главных подпор своих, низвергнутых бурею [4],  еще не утвердившийся крепко, не вошедший в свое новое положение. При таком неопределенном состоянии и при отсутствии твердой руки, которая бы все привела в порядок, каждому дала свое место, всего легче людям энергичным, ловким, дерзким, не разборчивым в средствах овладеть волею других и приобресть видное место.
    Наконец, нашлась твердая рука для управления кормилом государства. По заключении перемирия с ляхами и Литвою [5] возвратился в отечество доблестный родитель государя, митрополит Филарет, измученный долговременным пленом. После многих почетных встреч на пути, под Москвою, на берегу речки Пресни [6] встретил митрополита сам царь и поклонился отцу в ноги. Филарет сделал то же самое перед сыном и царем, и долго оба оставались в этом положении, не имея сил ни двинуться, ни говорить от радостных слез (14 июня 1619 г.).
    Патриарший престол после Гермогена оставался праздным: дожидались Филарета, дожидался его Иерусалимский Патриарх Феофан, приехавший в Москву за милостынею. Вместе с владыками русскими Феофан предложил патриарший престол Филарету, “зная, что он достоин такого сана, особенно же потому, что он был царский отец по плоти, да будет царствию помогатель и строитель, сирым защитник и обидимым предстатель.” Посвящение Филарета последовало 24 июня.
    С этого времени начинается в Москве двойная власть двух великих государей, Михаил Феодоровича и отца его святейшего Патриарха Филарета Никитича [7], и это была не одна форма: все дела докладывались обоим государям, решались обоими, послы иностранные представлялись обоим вместе, подавали двойные грамоты, подносили двойные дары. Хотя имя Михаила и стояло прежде имени отца его, но понятно, что опытный и твердый Филарет имел очень большую долю в правлении при малоопытном, молодом и тихом Михаиле. Этою неопытностию и мягкостию молодого царя уже успели воспользоваться люди, которым, по прежним делам их, не следовало быть близ престола. Иначе пошло дело, когда приехал Филарет; некоторые, привыкшие к своеволию при молодом царе, не желали возвращения его родителя, который должен был положить предел этому своеволию; другие, наоборот, были довольны тем, что с приездом Филарета они избавлялись от смутного и тяжкого многовластия [8].
    Деятельность Филарета была обращена преимущественно на дела государственные. В самом начале правления предложил он меру простую, но весьма важную по последствиям: произвести всеобщую поземельную перепись государству. Земский Собор вполне одобрил предложение Патриарха. Когда составилась перепись, правительство стало знать, с кого и сколько требовать, и доходы государственные увеличились. Помещикам определен рубеж, за который никто не мог простирать своего права; крестьяне перестали бродить с места на место и в нищенской праздности предаваться пьянству и грабежам.
    Другим важным делом державного первосвятителя было учреждение патриарших приказов. В их числе: а) Приказ судный, иначе патриарший разряд, стал заведовать всею судебною частию в епархиальном управлении, где рассматривались дела о построении церквей, определение к духовным должностям (выдача настольных грамот), жалобы на духовенство и духовных лиц между собою, преступления против веры, завещания и суд по брачным делам. б) Приказ церковных дел, наблюдавший, чтобы никто не служил без ставленных и отпускных грамот и при Богослужении соблюдалось бы благочиние. в) Казенный патриарший Приказ, с 1620 года собирал доходы с вотчин, посылал приказчиков, посельских и житничных старцев, брал пошлины за грамоты и печать Патриарха. г) Дворцовый Приказ под управлением дворецкого с дьяками, делал заготовления и расходы по продовольствию и постройкам патриаршего дома и двора и заведовал служащими при дворе Патриарха.
    Печатание книг церковных и исправление их возобновились в Москве еще до возвращения Филарета из плена. В ноябре 1616 года царским указом поручено архимандриту Сергиевской Лавры Дионисию [9] с канонархистом старцем Арсением Глухим и священником села Клементьевского (что ныне слобода Сергиевского посада) Иваном Наседкою заняться исправлением Требника. Дионисий и его сотрудники принялись за дело, вверенное им, с живым усердием не имея достаточно пособий: кроме древних славянских рукописей, были у них четыре греческих Требника. Арсений хорошо знал славянскую грамматику и язык греческий. Такими образом увидели, что позднейшие списки Требника обезображены ошибками; особенно странно было видеть, что Требник, недавно изданный, издан был с грубыми ошибками. Исправители сделали, что могли сделать, по мере сил и убеждению своему, но в Москве огласили их еретиками. В июле 1618 года на соборе положили: “Архимандрит Дионисий писал по своему изволу. И за то архимандрита Дионисия да попа Ивана от Церкви Божией и литургии служити отлучаем, да не священствуют.” Дионисия обвинили в том, что “имя Святой Троицы велел в книгах марать и Духа Святого не исповедует, яко огнь есть.” Это означало: а) что исправители полагали сделать перемены в славословиях Святой Троицы, оканчивающих собою разные молитвы; б) в чине водоосвящения исключали слово “и огнем,” как внесенное произволом невежества [10]. Напрасно Дионисий писал в защиту поправок своих. Пока происходили совещания Собора, Дионисия держали под стражею, а в дни праздничные в кандалах водили по улицам Москвы. Народ кричал: вот еретик! Хочет вывесть огонь из мира. И бросал в него чем попало. Преподобный, покрытый рубищем, был весел, как младенец. Потом в Новоспасской обители томили его в дыму на полатях и морили голодом. Арсений также посажен был в жестокое заключение. Целый год продолжались истязания Дионисия. Главными обвинителями на Соборе были Сергиева монастыря уставщик Филарет, ризничий диакон Маркелл да головщик старец Логгин. Маркелл мало известен, но весьма известны Логгин и Филарет. Головщик Логгин был прежде того справщиком книг при типографии и, следовательно, теперь стоял за личное свое дело. Все его достоинство состояло в том, что он был “громогласным певцом, но грамматику и философство книжное называл еретичеством.” “Ты мастер всему, — замечал ему не раз преподобный Дионисий, — а что поешь и говоришь, о том не рассуждаешь; вопишь великим гласом: Аврааму и семени, семени его до века.” Архимандрит ввел чтение в храме бесед Златоустого, переведенные преподобным Максимом Греком; а Логтину это “море сладости, яко лужа негодная, вменяшеся.” Наглость его не знала себе границ, как и невежество. Уставщик Филарет был другом Логгина. Этот был еще замечательнее. Он иночествовал в обители более 50 лет, но “от простоты ненаучения две мысли мудрования недоброго на ум его приидоша; первая убо мысль сицева, глаголаше бо, наш Иисус Христос не прежде век от Отца родися, но тогда, егда послан был Архангел Гавриил благовестити Пресвятой Деве Марии. Другая же мысль ему бе мудрование: Содетеля Бога, Непостижимого и Неописанного, Отца и Сына и Святого Духа, описана глаголаше и человечеобразна суща.”
    Иерусалимский Патриарх Феофан, прибыв в Москву, из любви обратил внимание на страдальцев: он предложил Патриарху Филарету облегчить положение их; Дионисий и Арсений освобождены были из темницы; Наседка успел освободиться от гонения еще прежде. Совершенное же оправдание Дионисию Филарет произнес не прежде того, как получил письменный отзыв от других патриархов. Тогда (в 1626 г.) особенною грамотою повелел он не читать более слова “и огнем” в молитве водоосвящения и зачернить это слово в Требнике. Таким образом волнение невежества, дышавшего расколом, было укрощено.
    Исправление и печатание книг при Патриархе Филарете продолжалось непрерывно. Преподобный Дионисий и сотрудники его указали много ошибок в разных церковных книгах. Согласно с волею Патриарха особенно тщательно пересмотрены были Требник и Служебник. Но так как волнения поднятые невежеством, волновавшегося из-за одного слова, показывали, что весьма нужна осторожность в деле исправления, да и сам Патриарх Филарет стремился более всего охранить русское от иноземного, от латинства, то в исправлении книг при нем следовали преимущественно также славянским спискам. В 1633 году окружною грамотою он потребовал отобрать по всем местам и прислать в Москву для предания огню устав, напечатанный справщиком Логгином [11].
    В то же время обращено особенное внимание на распространение христианства между сибирскими народами. Еще когда при царе Грозном покорена была Сибирь, в ней стали селиться по местам русские; в 1603 году уже крестились некоторые из начальников чусовских вогуличей. В 1620 году по ревностной заботливости Патриарха Филарета положено было для успехов веры назначить архипастыря в Тобольск; архиепископом поставлен Киприан, игумен Хутынский, уже известный ревностию к отеческой вере. Благочестивый царь Михаил снабдил Сибирского архиепископа пособиями для жизни. Ревностный архипастырь воплощал надежды царя и Патриарха, крестил многих неверных в святую веру; а чтобы и жизнь христиан не была соблазном для слабых в вере, он старался врачевать то падение нравов, какое видно было в русских поселенцах того края. Это стоило ему многих трудов и огорчений. Для успехов веры и благочестия построил он несколько монастырей в разных местах своей епархии [12].
    Заботы первосвятителя обращались и на бедственную, отдаленную Иверию. Персидский шах Аббас, пользуясь бедствиями России, опустошил Грузию. Кахетинский царь Теймураз I в 1619 году писал к царю Михаилу: “Лучше бы у матери моей утроба пересохла и я бы не родился, нежели видеть, что православная христианская вера и земля Иверская на моих глазах разорены; в церквах имя Божие не славится, и они стоят все пусты.” Теймураз умолял подать помощь Грузии. На Соборе духовенства и земских лиц Кахетия, Карталиния и Имеретия приняты были в подданство русского царя. Россия спешила подать возможную помощь бедствующей Церкви и государству Грузии. В 1637 году при посольстве к Теймуразу отправились “для рассмотра и исправления христианской веры” Ипатский архимандрит, два священника с диаконом, два иконописца и столяр с материалами.”
    Желая поддержать мирные сношения с Россиею, разоритель Грузии, шах Аббас прислал в 1625 году посольство в Москву с дарами для великих государей. Патриарху поднесена была риза Господня в драгоценном золотом ковчеге, похищенная персиянами из Мцхетского собора [13]. В этом случае Патриарх и святители поступили весьма осмотрительно. Они рассудили, что о ризе Господней нет письменных свидетельств, а положиться на отзыв магометан невозможно: остается одно — молить Бога об открытии истины. Назначен был недельный пост с молитвою. После того в крестопоклонное воскресенье Великого поста первосвятитель, совершив всенощное бдение, повелел возлагать принесенную из Персии святыню на недужных, как древле равноапостольная царица Елена полагала найденные ею кресты на мертвеца. И как тогда истинный крест Христов узнали по силе, воскресившей мертвеца, так и теперь получено было удостоверение свыше о ризе Господней: больные разными болезнями по возложении на них святыни получали исцеления. В честь перенесения ризы Господней в Москву учреждено празднество в 10-й день июля и составлена служба [14].
    После 14-летнего правления Патриарх Филарет преставился в старости доброй 1 октября 1633 года и погребен при всеобщем плаче в первопрестольном Успенском соборе. Знаменитый боярин в Думе и на поле ратном при сроднике его царе Феодоре, гонимый и насильно постриженный при Годунове, митрополит Ростовский при первом самозванце, страдалец за веру и правду в 10-летнем плене польском, наконец, Патриарх и соправитель державному своему сыну Филарет Никитич Романов занимает видное место между великими людьми Русской земли, как незыблемый столп Церкви и отечества в самое трудное и опасное время. Он любил просвещение: возвратясь из плена, он принес с собою с юго-запада сознание необходимости просвещения для веры. В Чудове монастыре заведена была при нем патриаршая греко-латинская школа, первым учителем в ней был тот самый Арсений, который страдал пред тем за ревность свою в исправлении Требника; в 1633 году школа уже подавала иностранцу-путешественнику Олеарию надежды на лучшую будущность. А в следующем году напечатали для нее при букваре несколько грамматических правил. Под надзором Патриарха Филарета составлена и исправлена его рукою “Повесть о бывших после царя Бориса замешательствах” [15].
    Папизм на севере наделал много зла, а на юге мнимое сближение с ним греческого православия (уния) раздирало Русь и топило ее в потоках собственной ее крови. В такое время недивно слышать отзыв православия о папизме не слишком мягкий. Патриарх Филарет на Соборе 1620 года положил перекрещивать обращающихся из латинства к Православию: постановление, неправое пред учением церковным, но извиняемое ужасами времени [16]. В том же духе горьких недостоинств папизма осуждены были сочинения Кирилла Транквиллиона и рассмотрен катехизис Лаврентия Зизания [17].
    Хотя лютеранство представлялось менее опасным, нежели папизм, но постановление о перекрещивании римских христиан отнесено было и к лютеранам. Царь строго предписал, чтобы, как в Москве, так и в других городах, православные, находившиеся в услужении у иностранцев, оставили и дома их и впредь не поступали бы к ним для работ и служб.
    Преемником Филарета на первосвятительской кафедре был архиепископ Псковский Иоасаф, “по изволению царя и по благословению Патриарха Филарета.” Современные хронографы говорят, что “нравом и жизнию он был добродетелен, но к царю не дерзновенен,” т. е. не пользовался таким значением в делах государственных, какое по праву принадлежало великому предместнику его, отцу государя. Печатание Богослужебных книг продолжалось и при новом Патриархе: Иоасаф сперва позволил издать Требник, Устав и Служебник Филарета без перемен; но потом счел необходимым исправить в них очень многое. Главное исправление состояло в пополнении чинов молитвами и действиями, частию —же в отмене некоторых действий [18]. В других книгах, например в Октоихе, желали исправлять ошибки писцов поверкою, но по спискам славянским или же только одним своим рассуждением. Особенно же усердно продолжали печатать еще не напечатанные службы. Для улучшения книг собирали славянские списки в Москву из монастырей; но точно так же, как при Патриархе Филарете, глубоко чувствовали и сознавали, что в исправленных книгах остается много разных погрешностей.
    По кончине Патриарха Иоасафа I на престол патриарший возведен был по избранию жребием Симоновский архимандрит, старец Иосиф (27 марта 1643 года).
    Вскоре после того (12 июля 1645 года) скончался царь Михаил, добродушный первоначальник державного рода Романовых на престоле русском. Пред кончиною, находясь в полном сознании, он велел призвать царицу, сына Алексея Михайловича с дядькою его Борисом Ивановичем Морозовым и Патриарха; простился с женою, благословил сына на царство, причем сказал Морозову: “Тебе, боярину нашему, приказываю сына и со слезами говорю: как нам ты служил и работал с великим веселием и радостью, оставя дом, имение и покой, пекся о его здоровье и научении страху Божию и всякой премудрости, жил в нашем доме безотступно в терпении и беспокойстве тридцать лет и соблюл его как зеницу ока: так и теперь служи.”
    Снова увидели люди русские венец Мономаха на главе шестнадцатилетнего отрока [19]. Но еще не знали они, что юному царю Алексею Промысл Божий предназначил расширить пределы государства, стесненные при отце его [20].


30. Угодники Божии 17-го века. Упадок просвещения.
Обратим благоговейный взор на подвиги угодников Божиих, современных царствованию первого самодержца из благословенного рода Романовых. Начнем с великого поборника веры и отчизны, преподобного Дионисия, архимандрита Сергиевой Лавры. Освобожденный от истязаний, которым подвергнут был за исправление Требника, он имел утешение принять в обители своей Патриарха Иерусалимского, своего защитника от неправедного гонения. Первосвятитель Феофан возложил на страдальца правды свой клобук, положив его прежде к ногам преподобного Сергия и совершив молитву к угоднику Божию. И всему братству Лавры со слезами радости изъявил Патриарх одобрение за его подвиги: “Прежде слышали все церкви восточные скорбь вашу и труд, понесенные вами за Христа от гонителей правой веры, а ныне очи мои видели все, за что пострадали вы; и ненапрасно, потому что многим послужило это ко спасению.”
    Особенно Патриарх изъявил желание видеть тех иноков обители, которые во время беды ратной дерзнули возложить на себя броню и с оружием в руках ратовать против врагов. Преподобный Дионисий принял было требование Патриарха с недоумением, но подвижники добровольно вызвались: “Яви нас, отче, владыке нашему; буди все по воле его.”
    И представлено было Патриарху более двадцати иноков, “в них же первый был именем Афанасий Ощерин, зело стар сый и весь уже пожелтел в сединах.” Патриарх спросил его: “Ты ли ходил на войну и начальствовал над ратью мученической?” Афанасий ответствовал: “Ей, владыко святый, понужден был слезами кровными.” Патриарх спросил еще: “Что тебе свойственнее — иночество ли в молитвах тайно или подвиг перед всеми людьми?” Афанасий, поклонясь, ответствовал: “Всякая вещь и дело, владыко святый, в свое время познается: у вас, святой отец, от Господа Бога власть в руках разрешать и связывать. Что творю и сотворил — то сделано по долгу послушания,” и, обнажив голову, поклонился ему и сказал: “Известно тебе да будет, владыко мой, вот подпись латынян на главе моей от оружия; а еще и в лядвиях моих находится шесть памятей свинцовых; сидя же в келии в молитвах, как можно найти было добровольно таких будильников к воздыханию и стенанию? Все это не по нашему изволению, но по воле пославших нас на службу Божию.”
    Патриарх, без сомнения, удовлетворенный сознанием, что над воинственным одушевлением защитников Лавры господствовал дух иноческого благочестия, смирения и простоты, благословил Афанасия, целовал его с любовию и прочих его сподвижников отпустил с похвалою.
    Преподобный Дионисий ввел в обители чтение бесед святого Златоуста по переводу, сделанному Максимом и Силуаном, также бесед Григория Богослова и рассылал их списки по монастырям. “Келья не имеет устава,” — говорил Дионисий; в келье по своей горячей любви к Богу он почти все время проводил в молитве, в чтении слова Божия и писаний святых Отцов. Спать ложился за три часа до благовеста к заутрене: когда приходил к нему пономарь со свечою, он в малой мантии полагал 300 поклонов земных; потом, разбудив келейников, шел в церковь. Он строго соблюдал церковный устав, не позволяя ничего убавлять против него. Сам читал и пел на клиросе. Признательный к благотворителям обители, он требовал, чтобы читались синодики на проскомидии. В каждую утреню обходил он церковь и осматривал, все ли в храме; выходил с братиею и на работы монастырские. У него были и живописцы, и иконописцы, и мастера золотых и серебряных дел. Он усердно заботился о храмах не только Лавры, но и сел монастырских, где построено им несколько новых храмов, особенно после разгрома польского. Все, что получал он для себя от благотворителей, употреблял  не на себя.
    Из числа учеников преподобного Дионисия особенно известен блаженный Дорофей, по прозванию Трудник [1]. Келарь Симон Азарьин пишет о нем: “Он был так тверд в благочестии, что никогда не оставлял церковного Богослужения, исправлял должность пономаря в церкви чудотворца Никона и вместе с тем был канонархистом и книгохранителем. В келье выполнял он правило необыкновенное: ежедневно читал псалтирь и клал до 1000 поклонов, притом же писал книги. Спал он очень мало и никогда не ложился для сна. Пищею его служил кусок хлеба и ложка толокна и притом не каждый день; только по убеждению архимандрита стал он есть хлеб с квасом. По известию священника Ивана Наседки Дорофей, усердно трудившийся для раненых и больных, много терпел неприятностей и по особенности своей жизни. Следившие за жизнию его замечали, что не едал он по три и по четыре дня, а иногда и целую неделю. Иные говорили о нем, что он — святой человек; другие же, видя его валяющимся у стены или у печки, смеялись над ним, как над глупцом. “Раз и я, — говорил Наседка, — смеялся над ним вместе с другими. Дионисий, заметив это, строго посмотрел на меня. Спустя 10 лет в духовной беседе в Москве напомнил я Дионисию о замечании его относительно Дорофея; авва сказал: “Не спрашивай иноков о делах иноческих. Для нас беда открывать мирянам наши тайны.” Я, грешный, просил объяснить мне это. “Вы, миряне, — сказал он, — если услышите худое о чернецах, осуждаете их на грех себе; а если услышите доброе, не стараетесь подражать тому, а только хвалите; из вашей похвалы выходит опасное искушение для нас: рождается гордость.” На вопрос о значении строгого взгляда его, он отвечал: “Вы смеялись над человеком святым оттого, что жил он не по-вашему. Мне известно, что не едал он по неделе, по 10 дней капли воды не бывало у него во рту; ходил босой, нагой, голодный, с неумытыми руками и лицом. Он мучился блудными помыслами и потому-то томил себя голодом и жаждою.”
    После опустошений польских в селах Лавры храмы были сожжены или ограблены. Преподобный архимандрит построил несколько церквей сельских, из которых иные еще доселе целы. Ревностный о благолепии дома Божия он имел в запасе всякую церковную утварь и, когда являлись просители, с любовью выдавал нужное для той или другой церкви.
    Проведя жизнь в высоких подвигах любви к Богу и к ближнему, авва Дионисий мирно преставился 10 мая 1633 года, и Патриарх Филарет сам отпевал его [2].
    В то же время просиял благочестием другой настоятель обширной и многолюдной обители, преподобный Иринарх, игумен Соловецкий с 1614 года. Тогда настоятель Соловецкого монастыря был лицом весьма значительным для целого северного края. На него возлагалась защита севера от шведов и датчан. Хотя со шведами заключен был тогда мир, но и на них нельзя было полагаться; а датчане, возлагая надежды на счастие шведов, потребовали от России, чтобы отдана им была вся Лапландия (земля лопарей), и приготовились поддерживать требование свое морскою войною. Царь Михаил, предоставив блаженному игумену Иринарху, кроме беспошлинной продажи соли и рыбы, казенную подать с монастырских крестьян и еще казенную долю с рыболовных промыслов на Норвежском берегу моря, предписывал привести все крепостные строения монастыря в полную боевую готовность на случай войны. Сколько забот и трудов игумену! На восточной стороне монастыря построена вторая каменная стена с двумя огромными башнями; внутри монастыря построены два корпуса для военных людей; на северной и южной стороне обители проведены глубокие рвы, выложенные камнем. В Сумском и Кемском острогах сделаны новые укрепления. В них и в обители число военных людей увеличено до 1040 человек на содержании монастыря. Датчане в 1632 году на четырех военных кораблях появились у Карельского острова, ограбили некоторых русских промышленников, но ни на что более не отважились и возвратились. При таких заботах об ограждении обители от внешних бед преподобный Иринарх, как сам был примером духовной жизни, так и ревновал возбуждать и поддерживать в братии заботу о жизни духовной. Эта ревность заставила его просить великих государей — царя и родителя его Патриарха, — дабы словом власти напомнили забывчивым инокам об их обязанностях. Во все время правления своего преподобный Иринарх отличался снисходительною кротостью в отношении к другим и строгостью к себе. Проведя последние два года свои без дел начальственных, в подвигах безмолвной молитвы, он преставился 17 июля 1628 года [3].
    При настоятельстве преподобного Иринарха подвизался в Соловецком монастыре преподобный Диодор Юрьегорский, постриженный в иночество еще игуменом Антонием, который поручил его в надзор духовному иноку иеромонаху Иосифу Новгородцу.
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая