Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


     Фридрих Ницше.

 "Так говорил Заратустра.

 Книга для всех и ни для кого"

 Friedrich Nietzsche

"Also Sprach Zarathustra"


     Непосредственная  предыстория этой книги -- своего рода

ницшевской Библии, падает на начало 80-х годов,  а  точнее,  на

промежуток времени от августа 1881 до января 1883 г., когда, по

позднему признанию  Ницше,  на  него  снизошли  два  "видения":

сначала  мысль  о  "вечном возвращении", а потом и образ самого

Заратустры. Дальнейшая хронология написания книги  представляет

собой  совершенный  образец чисто штурмового вдохновения. Книга

создавалась  урывками,  но  в  необыкновенно  короткие   сроки:

фактически  чистое время написания первых трех частей заняло не

больше месяца, по десять дней на каждую, так что  окончательный

календарь выглядит следующим образом:



     1 -- 10 февраля 1883 г. в Рапалло: 1-я часть; вышла в свет

в июне того же года в лейпцигском издательстве Шмейцнера.



     26  июня  --  6 июля 1883 г. в Рапалло: 2-я часть; вышла в

свет в сентябре в том же издательстве.



     8  --  20 января 1884 г. в Сильс-Мария: 3-я часть; вышла в

свет в марте там же.



     Последняя,  4-я  часть  была  написана в Ницце в январе --

феврале 1885 г. и  вышла  в  свет  в  апреле  того  же  года  в

издательстве    Наумана    в    количестве    40   экземпляров,

предназначенных только для узкого круга знакомых.



     С.  Л.  Франк  вспоминает:  "Зимой 1901-2 гг. мне случайно

попала в руки книга  Ницше  "Так  говорил  Заратустра".  Я  был

потрясен  -- не учением Ницше, -- а атмосферой глубины духовной

жизни, духовного борения, которой веяло от этой книги".



     Произведение  публикуется  по  изданию:  Фридрих Ницше,

сочинения в 2-х томах,  том  2,  издательство  "Мысль",  Москва

1990.



     Перевод -- Ю.М. Антоновского под редакцией К.А. Свасьяна.



      * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *



     ПРЕДИСЛОВИЕ ЗАРАТУСТРЫ



     1



     Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою

родину  и  озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался

он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти  лет  не

утомлялся  этим.  Но  наконец изменилось сердце его -- и в одно

утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и  так  говорил  к

нему:

     "Великое  светило!  К чему свелось бы твое счастье, если б

не было у тебя тех, кому ты светишь!

     В течение десяти лет  подымалось  ты  к  моей  пещере:  ты

пресытилось  бы  своим  светом  и  этой дорогою, если б не было

меня, моего орла и моей змеи.

     Но мы  каждое  утро  поджидали  тебя,  принимали  от  тебя

преизбыток твой и благословляли тебя.

     Взгляни!   Я   пресытился   своей  мудростью,  как  пчела,

собравшая слишком много меду; мне  нужны  руки,  простертые  ко

мне.

     Я  хотел  бы  одарять  и  наделять до тех пор, пока мудрые

среди людей не стали бы опять радоваться  безумству  своему,  а

бедные -- богатству своему.

     Для  этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый

вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира,

ты, богатейшее светило!

     Я должен, подобно тебе,  закатиться,  как  называют

это люди, к которым хочу я спуститься.

     Так  благослови  же  меня,  ты, спокойное око, без зависти

взирающее даже на чрезмерно большое счастье!

     Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага

текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады!

     Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою,  и  Заратустра

хочет опять стать человеком".

     -- Так начался закат Заратустры.



     2



     Заратустра  спустился один с горы, и никто не повстречался

ему. Но когда вошел он в лес,  перед  ним  неожиданно  предстал

старец,   покинувший  свою  священную  хижину,  чтобы  поискать

кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:

     "Мне не чужд  этот  странник:  несколько  лет  тому  назад

проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.

     Тогда  нес  ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты

нести  свой  огонь  в  долины?  Неужели  не  боишься  ты   кары

поджигателю?

     Да,  я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет

отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует?

     Заратустра   преобразился,   ребенком   стал   Заратустра,

Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих?

     Как  на  море,  жил  ты в одиночестве, и море носило тебя.

Увы! ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать  свое

тело?"

     Заратустра отвечал: "Я люблю людей".

     "Разве  не  потому,  -- сказал святой, -- ушел и я в лес и

пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?

     Теперь люблю я Бога: людей не люблю я.  Человек  для  меня

слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня".

     Заратустра  отвечал:  "Что говорил я о любви! Я несу людям

дар".

     "Не давай им ничего, -- сказал святой. --  Лучше  сними  с

них  что-нибудь и неси вместе с ними -- это будет для них всего

лучше, если только это лучше и для тебя!

     И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще

заставь их просить ее у тебя!"

     "Нет, -- отвечал Заратустра, -- я не  даю  милостыни.  Для

этого я недостаточно беден".

     Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: "Тогда

постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к

отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить.

     Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если

они ночью,  в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго

до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?

     Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям!

Почему не хочешь ты быть, как я, --  медведем  среди  медведей,

птицею среди птиц?"

     "А что делает святой в лесу?" -- спросил Заратустра.

     Святой отвечал: "Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю

песни,  я  смеюсь,  плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я

Бога.

     Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога,  моего

Бога. Но скажи, что несешь ты нам в дар?"

     Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:

"Что мог  бы  я  дать  вам!  Позвольте  мне  скорее уйти, чтобы

чего-нибудь я не взял у вас!" -- Так  разошлись  они  в  разные

стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети.

     Но  когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце

своем: "Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не

слыхал о том, что Бог мертв".



     3



     Придя в ближайший город,  лежавший  за  лесом,  Заратустра

нашел  там  множество народа, собравшегося на базарной площади:

ибо ему обещано было зрелище -- плясун на канате. И  Заратустра

говорил так к народу:

     Я  учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что

должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

     Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя;  а

вы  хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к

состоянию зверя, чем превзойти человека?

     Что такое обезьяна в  отношении  человека?  Посмешище  или

мучительный  позор.  И  тем  же  самым  должен быть человек для

сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

     Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще

осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще

человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.

     Даже мудрейший среди  вас  есть  только  разлад  и  помесь

растения  и  призрака.  Но разве я велю вам стать призраком или

растением?

     Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

     Сверхчеловек -- смысл земли. Пусть же ваша  воля  говорит:

да будет сверхчеловек смыслом земли!

     Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле

и не верьте  тем,  кто  говорит  вам  о надземных надеждах! Они

отравители, все равно, знают ли они это или нет.

     Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие,

от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

     Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер,  и

вместе  с  ним  умерли  и  эти хулители. Теперь хулить землю --

самое  ужасное  преступление,  так  же   как   чтить   сущность

непостижимого выше, чем смысл земли!

     Некогда  смотрела  душа  на  тело с презрением: и тогда не

было ничего выше, чем это презрение, -- она хотела видеть  тело

тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела

и от земли.

     О,   эта  душа  сама  была  еще  тощей,  отвратительной  и

голодной; и жестокость была вожделением этой души!

     Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше

тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и  грязь  и

жалкое довольство собою?

     Поистине,  человек  -- это грязный поток. Надо быть морем,

чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

     Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- это  море,  где

может потонуть ваше великое презрение.

     В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это -- час

великого  презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас

отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.

     Час, когда  вы  говорите:  "В  чем  мое  счастье!  Оно  --

бедность  и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно

бы было оправдывать само существование!"

     Час, когда вы говорите: "В чем мой разум! Добивается ли он

знания, как лев своей пищи? Он -- бедность  и  грязь  и  жалкое

довольство собою!"

     Час, когда вы говорите: "В чем моя добродетель! Она еще не

заставила  меня  безумствовать. Как устал я от добра моего и от

зла моего! Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!"

     Час, когда вы говорите: "В чем моя  справедливость!  Я  не

вижу,  чтобы  был  я  пламенем  и  углем. А справедливый -- это

пламень и уголь!"

     Час, когда вы говорите: "В чем моя жалость! Разве  жалость

--  не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей?

Но моя жалость не есть распятие".

     Говорили ли вы уже так? Восклицали ли вы уже так? Ах, если

бы я уже слышал вас так восклицающими!

     Не  ваш  грех  --  ваше  самодовольство  вопиет  к   небу;

ничтожество ваших грехов вопиет к небу!

     Но  где  же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то

безумие, что надо бы привить вам?

     Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- эта молния,  он

-- это безумие! --

     Пока  Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: "Мы

слышали уже довольно о  канатном  плясуне;  пусть  нам  покажут

его!"  И  весь народ начал смеяться над Заратустрой. А канатный

плясун, подумав, что эти слова относятся к  нему,  принялся  за

свое дело.



     4



     Заратустра  же  глядел  на народ и удивлялся. Потом он так

говорил:

     Человек  --  это  канат,  натянутый   между   животным   и

сверхчеловеком, -- канат над пропастью.

     Опасно  прохождение,  опасно  быть  в  пути,  опасен взор,

обращенный назад, опасны страх и остановка.

     В человеке важно то, что он мост, а не  цель:  в  человеке

можно любить только то, что он переход и гибель.

     Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть,

ибо идут они по мосту.

     Я  люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели

и стрелы тоски по другому берегу.

     Я люблю тех, кто не  ищет  за  звездами  основания,  чтобы

погибнуть  и  сделаться  жертвою  --  а  приносит себя в жертву

земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека.

     Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать

для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он

своей гибели.

     Я люблю того, кто трудится и изобретает,  чтобы  построить

жилище  для  сверхчеловека  и  приготовить к приходу его землю,

животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.

     Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо  добродетель

есть воля к гибели и стрела тоски.

     Я  люблю  того,  кто не бережет для себя ни капли духа, но

хочет всецело быть духом своей добродетели:  ибо  так,  подобно

духу, проходит он по мосту.

     Я  люблю  того,  кто  из  своей  добродетели  делает  свое

тяготение  и  свою  напасть:  ибо  так  хочет  он  ради   своей

добродетели еще жить и не жить более.

     Я   люблю   того,   кто   не  хочет  иметь  слишком  много

добродетелей. Одна добродетель  есть  больше  добродетель,  чем

две,  ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится

напасть.

     Я  люблю  того,  чья  душа  расточается,  кто   не   хочет

благодарности  и  не  воздает  ее:  ибо он постоянно дарит и не

хочет беречь себя.

     Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает

ему на   счастье,   и   кто   тогда   спрашивает:   неужели   я

игрок-обманщик? -- ибо он хочет гибели.

     Я  люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел

и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет  своей

гибели.

     Я  люблю  того, кто оправдывает людей будущего и искупляет

людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.

     Я люблю того, кто карает своего Бога,  так  как  он  любит

своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.

     Я  люблю  того,  чья душа глубока даже в ранах и кто может

погибнуть при малейшем испытании: так охотно идет он по мосту.

     Я люблю того, чья душа переполнена, так  что  он  забывает

самого  себя,  и  все вещи содержатся в нем: так становятся все

вещи его гибелью.

     Я люблю того, кто свободен духом и свободен  сердцем:  так

голова  его  есть только утроба сердца его, а сердце его влечет

его к гибели.

     Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими

одна за другой из темной тучи, нависшей над  человеком:  молния

приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.

     Смотрите,  я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи;

но эта молния называется сверхчеловек.



     5



     Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на  народ

и  умолк.  "Вот  стоят  они,  говорил он в сердце своем, -- вот

смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей.

     Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они

слушать глазами?  Неужели  надо  греметь,  как  литавры  и  как

проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?

     У  них  есть  нечто, чем гордятся они. Но как называют они

то, что делает их гордыми?  Они  называют  это  культурою,  она

отличает их от козопасов.

     Поэтому  не  любят  они  слышать о себе слово "презрение".

Буду же говорить я к их гордости.

     Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и

есть последний человек".

     И так говорил Заратустра к народу:

     Настало время, чтобы  человек  поставил  себе  цель  свою.

Настало  время,  чтобы  человек  посадил  росток высшей надежды

своей.

     Его почва еще достаточно богата для этого.  Но  эта  почва

будет  когда-нибудь  бедной  и  бесплодной,  и  ни одно высокое

дерево не будет больше расти на ней.

     Горе! Приближается время, когда человек  не  пустит  более

стрелы  тоски  своей  выше человека и тетива лука его разучится

дрожать!

     Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы  быть  в

состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще

хаос.

     Горе!  Приближается  время,  когда человек не родит больше

звезды. Горе! Приближается время самого  презренного  человека,

который уже не может презирать самого себя.

     Смотрите! Я показываю вам последнего человека.

     "Что  такое  любовь?  Что такое творение? Устремление? Что

такое звезда?" -- так вопрошает последний человек и моргает.

     Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек,

делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха;

последний человек живет дольше всех.

     "Счастье найдено  нами",  --  говорят  последние  люди,  и

моргают.

     Они  покинули  страны,  где  было  холодно  жить:  ибо  им

необходимо тепло. Также любят они соседа и жмутся к  нему:  ибо

им необходимо тепло.

     Захворать  или  быть  недоверчивым считается у них грехом:

ибо ходят они осмотрительно. Одни  безумцы  еще  спотыкаются  о

камни или о людей!

     От  времени  до времени немного яду: это вызывает приятные

сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.

     Они  еще  трудятся,  ибо  труд  --  развлечение.  Но   они

заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.

     Не  будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком

хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И  кто  повиноваться?

То и другое слишком хлопотно.

     Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все

равны:  кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший

дом.

     "Прежде весь мир был сумасшедший", -- говорят самые  умные

из них, и моргают.

     Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без

конца.  Они  еще  ссорятся,  но  скоро  мирятся  --  иначе  это

расстраивало бы желудок.

     У  них  есть  свое   удовольствьице   для   дня   и   свое

удовольствьице для ночи; но здоровье -- выше всего.

     "Счастье  найдено  нами",  --  говорят  последние  люди, и

моргают.

     Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая  также

"Предисловием",  ибо  на этом месте его прервали крик и радость

толпы. "Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, -- так

восклицали они, -- сделай нас похожими на этих последних людей!

И мы подарим тебе сверхчеловека!" И все  радовались  и  щелкали

языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем:

     "Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей.

     Очевидно,  я  слишком  долго  жил  на  горе, слишком часто

слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам.

     Непреклонна  душа  моя  и   светла,   как   горы   в   час

дополуденный.  Но  они  думают, что холоден я и что говорю я со

смехом ужасные шутки.

     И вот они смотрят на меня и смеются, и,  смеясь,  они  еще

ненавидят меня. Лед в смехе их".



     6



     Но  тут  случилось  нечто,  что сделало уста всех немыми и

взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун  начал  свое

дело:   он   вышел  из  маленькой  двери  и  пошел  по  канату,

протянутому  между  двумя  башнями  и  висевшему  над  базарной

площадью  и  народом.  Когда  он находился посреди своего пути,

маленькая дверь вторично отворилась, и детина,  пестро  одетый,

как  скоморох,  выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след

первому. "Вперед,  хромоногий,  --  кричал  он  своим  страшным

голосом,  -- вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная

рожа! Смотри, чтобы я  не  пощекотал  тебя  своею  пяткою!  Что

делаешь  ты  здесь  между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и

следовало запереть тебя,  ты  загораживаешь  дорогу  тому,  кто

лучше  тебя!" -- И с каждым словом он все приближался к нему --

и, когда был уже на расстоянии  одного  только  шага  от  него,

случилось  нечто  ужасное,  что сделало уста всех немыми и взор

неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того,

кто загородил ему дорогу. Но этот,  увидев,  что  его  соперник

побеждает  его,  потерял  голову и канат; он бросил свой шест и

сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь  из

рук  и  ног.  Базарная  площадь и народ походили на море, когда

проносится буря:  все  в  смятении  бежало  в  разные  стороны,

большею частью там, где должно было упасть тело.

     Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало

тело,  изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя

к  раненому  вернулось  сознание,  и  он   увидел   Заратустру,

стоявшего возле него на коленях. "Что ты тут делаешь? -- сказал

он  наконец.  --  Я  давно  знал,  что черт подставит мне ногу.

Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь  ли  ты  помешать

ему?"

     "Клянусь  честью,  друг,  --  отвечал  Заратустра,  --  не

существует  ничего,  о  чем  ты  говоришь:  нет  ни  черта,  ни

преисподней.  Твоя  душа  умрет  еще  скорее, чем твое тело: не

бойся же ничего!"

     Человек посмотрел на него с недоверием. "Если ты  говоришь

правду,  -- сказал он, -- то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я

немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили

плясать".

     "Не совсем так, -- сказал Заратустра, -- ты  из  опасности

сделал  себе  ремесло,  а  за  это  нельзя презирать. Теперь ты

гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими

руками".

     На эти слова Заратустры умирающий ничего  не  ответил;  он

только  пошевелил  рукою,  как  бы  ища,  в благодарность, руки

Заратустры. --



     7



     Тем временем наступил вечер, и базарная  площадь  скрылась

во  мраке; тогда рассеялся и народ, ибо устают даже любопытство

и страх. Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого

и был погружен в свои мысли: так забыл он  о  времени.  Наконец

наступила  ночь,  и  холодный  ветер  подул на одинокого. Тогда

поднялся Заратустра и сказал в сердце своем:

     "Поистине, прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Он не

поймал человека, зато труп поймал он.

     Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено

смысла: скоморох может стать уделом его.

     Я хочу учить  людей  смыслу  их  бытия:  этот  смысл  есть

сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком.

     Но  я  еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям.

Для людей я еще середина между безумцем и трупом.

     Темна  ночь,  темны  пути  Заратустры.   Идем,   холодный,

недвижный товарищ! Я несу тебя туда, где я похороню тебя своими

руками".



     8



     Сказав  это  в  сердце своем, Заратустра взял труп себе на

спину и пустился в путь. Но не успел он пройти и ста шагов, как

человек подкрался к нему  и  стал  шептать  ему  на  ухо  --  и

гляди-ка,  тот,  кто  говорил,  был скоморох с башни. "Уходи из

этого города, о Заратустра, -- говорил он,  --  слишком  многие

ненавидят  тебя здесь. Ненавидят тебя добрые и праведные, и они

зовут  тебя  своим  врагом  и  ненавистником;  ненавидят   тебя

правоверные,  и они зовут тебя опасным для толпы. Счастье твое,

что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил,  как  скоморох.

Счастье  твое, что ты пристал к мертвой собаке; унизившись так,

ты спас себя на сегодня. Но уходи прочь из этого города --  или

завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого". И сказав

это,  человек исчез; а Заратустра продолжал свой путь по темным

улицам.

     У ворот города повстречались ему могильщики;  они  факелом

посветили  ему в лицо, узнали Заратустру и много издевались над

ним:  "Заратустра  уносит  с  собой  мертвую   собаку:   браво,

Заратустра  обратился в могильщика! Ибо наши руки слишком чисты

для этой поживы. Не хочет ли Заратустра  украсть  у  черта  его

кусок?  Ну,  так  и  быть! Желаем хорошо поужинать! Если только

черт не более ловкий вор, чем  Заратустра!  --  Он  украдет  их

обоих,  он  сожрет их обоих!" И они смеялись и шушукались между

собой.

     Заратустра не сказал на это ни слова и шел своей  дорогой.

Он  шел  два  часа  по  лесам  и  болотам  и очень часто слышал

голодный  вой  волков;  наконец  и  на  него  напал  голод.  Он

остановился перед уединенным домом, в котором горел свет.

     "Голод   нападает   на  меня,  как  разбойник,  --  сказал

Заратустра. -- В лесах и болотах нападает на меня голод мой и в

глубокую ночь.

     Удивительные капризы у моего голода. Часто наступает он  у

меня  только  после обеда, и сегодня целый день я не чувствовал

его; где же замешкался он?"

     И с этими слонами  Заратустра  постучался  в  дверь  дома.

Появился  старик;  он  нес фонарь и спросил: "Кто идет ко мне и

нарушает мой скверный сон?"

     "Живой и мертвый, --  отвечал  Заратустра.  --  Дайте  мне

поесть  и  попить;  днем  я  забыл  об  этом.  Тот,  кто кормит

голодного,  насыщает  свою  собственную   душу:   так   говорит

мудрость".

     Старик  ушел,  но  тотчас  вернулся и предложил Заратустре

хлеб и вино. "Здесь плохой край для голодающих, сказал  он,  --

поэтому  я  и  живу  здесь.  Зверь  и  человек приходят ко мне,

отшельнику. Но позови же своего товарища поесть  и  попить,  он

устал  еще  больше,  чем  ты".  Заратустра  отвечал: "Мертв мой

товарищ, было бы трудно уговорить его  поесть".  "Это  меня  не

касается,  --  ворча  произнес  старик,  --  кто стучится в мою

дверь, должен принимать то, что я ему предлагаю. Ешьте и будьте

здоровы!" --

     После этого Заратустра шел еще два часа, доверяясь  дороге

и  свету звезд: ибо он был привычный ночной ходок и любил всему

спящему смотреть в лицо. Но  когда  стало  светать,  Заратустра

очутился  в  глубоком  лесу, и дальше уже не было видно дороги.

Тогда он положил мертвого в дупло дерева на высоте своей головы

-- ибо он хотел защитить его от волков -- и сам лег  на  землю,

на  мох.  И  тотчас  уснул он, усталый телом, но с непреклонной

душою.



     9



     Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и час

дополуденный прошли по лицу его. Но наконец он открыл глаза:  с

удивлением  посмотрел  Заратустра на лес и тишину, с удивлением

заглянул он внутрь самого себя. Потом он быстро  поднялся,  как

мореплаватель,  завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он

увидел новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем:

     "Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом живые,

-- не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда

я хочу.

     Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною,  потому

что хотят следовать сами за собой -- и туда, куда я хочу.

     Свет   низошел  на  меня:  не  к  народу  должен  говорить

Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и

собакою стада!

     Сманить многих из стада -- для этого пришел я.  Негодовать

будет  на  меня  народ  и  стадо:  разбойником хочет называться

Заратустра у пастухов.

     У пастухов, говорю я,  но  они  называют  себя  добрыми  и

праведными.   У  пастухов,  говорю  я,  но  они  называют  себя

правоверными.

     Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они  больше

всего?  Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

     Посмотри на правоверных! Кого ненавидят они больше  всего?

Того,   кто   разбивает  их  скрижали  ценностей,  разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

     Спутников ищет созидающий, а не трупов, а также не стад  и

не  верующих.  Созидающих так же, как он, ищет созидающий, тех,

кто пишут новые ценности на новых скрижалях.

     Спутников ищет созидающий и  тех,  кто  собирал  бы  жатву

вместе  с  ним:  ибо  все  созрело  у  него  для  жатвы. Но ему

недостает сотни серпов; поэтому он вырывает колосья и негодует.

     Спутников ищет созидающий и тех,  кто  умеет  точить  свои

серпы.  Разрушителями  будут  называться  они  и ненавистниками

добрых и злых. Но они соберут жатву и будут праздновать.

     Созидающих вместе с ним ищет Заратустра, собирающих  жатву

и  празднующих  вместе  с  ним  ищет Заратустра: что стал бы он

созидать со стадами, пастухами и трупами!

     И ты, мой  первый  спутник,  оставайся  с  благом!  Хорошо

схоронил  я  тебя  в  дупле  дерева,  хорошо  спрятал я тебя от

волков.

     Но я расстаюсь с тобою, ибо время прошло. От зари до  зари

осенила меня новая истина.

     Ни  пастухом,  ни  могильщиком  не  должен я быть. Никогда

больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил  я  к

мертвому.

     К   созидающим,  к  пожинающим,  к  торжествующим  хочу  я

присоединиться:  радугу  хочу  я  показать  им  и  все  ступени

сверхчеловека.

     Одиноким  буду  я петь свою песню и тем, кто одиночествует

вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное,  тому

хочу я обременить его сердце счастьем своим.

     Я  стремлюсь  к  своей  цели,  я  иду своей дорогой; через

медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя  поступь

их гибелью!"



     10



     Так  говорил Заратустра в сердце своем, а солнце стало уже

на полдень;  тогда  он  вопросительно  взглянул  на  небо:  ибо

услышал над собою резкий крик птицы. И он увидел орла: описывая

широкие  круги,  несся  тот  в воздух, а с ним -- змея, но не в

виде добычи, а как подруга: ибо она обвила своими кольцами  шею

его.

     "Это  мои  звери!"  --  сказал Заратустра и возрадовался в

сердце своем.

     "Самое гордое животное, какое есть под солнцем, и животное

самое  умное,  какое  есть  под  солнцем,  --  они  отправились

разведать.

     Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. И поистине, жив ли

я еще?

     Опаснее  оказалось  быть  среди  людей,  чем среди зверей,

опасными путями ходит  Заратустра.  Пусть  же  ведут  меня  мои

звери!"

     Сказав  это,  Заратустра  вспомнил  слова  святого в лесу,

вздохнул и говорил так в сердце своем:

     "Если б я мог стать мудрее! Если  б  я  мог  стать  мудрым

вполне, как змея моя!

     Но  невозможного  хочу  я; попрошу же я свою гордость идти

всегда вместе с моим умом!

     И если когда-нибудь мой ум покинет меня --  ах,  он  любит

улетать!  --  пусть  тогда  моя  гордость  улетит вместе с моим

безумием!" --

     -- Так начался закат Заратустры.



     РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ



     О трех превращениях



     Три превращения духа называю я  вам:  как  дух  становится

верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.

     Много  трудного  существует  для духа, для духа сильного и

выносливого, который способен к глубокому почитанию:  ко  всему

тяжелому и самому трудному стремится сила его.

     Что есть тяжесть? -- вопрошает выносливый дух, становится,

как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его.

     Что   есть  трудное?  --  так  вопрошает  выносливый  дух;

скажите, герои, чтобы взял я  это  на  себя  и  радовался  силе

своей.

     Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое

высокомерие?  Заставить  блистать  свое  безумие, чтобы осмеять

свою мудрость?

     Или это значит: бежать от нашего дела, когда оно празднует

свою победу?  Подняться  на  высокие   горы,   чтобы   искусить

искусителя?

     Или это значит: питаться желудями и травой познания и ради

истины терпеть голод души?

     Или  это  значит:  больным  быть  и  отослать утешителей и

заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего  ты

хочешь?

     Или  это  значит: опуститься в грязную воду, если это вода

истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?

     Или  это  значит:  тех  любить,  кто  нас   презирает,   и

простирать руку привидению, когда оно собирается пугать нас?

     Все  самое  трудное  берет на себя выносливый дух: подобно

навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он  в

свою пустыню.

     Но   в   самой   уединенной   пустыне  совершается  второе

превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он  себе

добыть и господином быть в своей собственной пустыне.

     Своего  последнего  господина  ищет  он себе здесь: врагом

хочет он стать ему, и своему последнему богу,  ради  победы  он

хочет бороться с великим драконом.

     Кто  же  этот  великий дракон, которого дух не хочет более

называть господином и богом?  "Ты  должен"  называется  великий

дракон. Но дух льва говорит "я хочу".

     Чешуйчатый  зверь  "ты  должен", искрясь золотыми искрами,

лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото,

"ты должен!".

     Тысячелетние  ценности  блестят  на  этих  чешуях,  и  так

говорит  сильнейший  из  всех  драконов:  "Ценности  всех вещей

блестят на мне".

     "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность  --

это  я.  Поистине,  "я хочу" не должно более существовать!" Так

говорит дракон.

     Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему  не

удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?

     Создавать  новые  ценности  --  этого не может еще лев; но

создать себе свободу для нового созидания  --  это  может  сила

льва.

     Завоевать  себе  свободу и священное Нет даже перед долгом

-- для этого, братья мои, нужно стать львом.

     Завоевать себе право для  новых  ценностей  --  это  самое

страшное  завоевание  для  духа  выносливого  и  почтительного.

Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя.

     Как свою святыню, любил он когда-то  "ты  должен";  теперь

ему  надо  видеть  даже  в этой святыне произвол и мечту, чтобы

добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для  этой

добычи.

     Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не

мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком?

     Дитя  есть  невинность  и забвение, новое начинание, игра,

самокатящееся  колесо,   начальное   движение,   святое   слово

утверждения.

     Да,  для  игры  созидания,  братья мои, нужно святое слово

утверждения: своей воли хочет  теперь  дух,  свой

мир находит потерявший мир.

     Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом,

львом верблюд и, наконец, лев ребенком. --

     Так говорил Заратустра. В тот раз остановился он в городе,

названном: Пестрая корова.



     О кафедрах добродетели



     Заратустре  хвалили  одного  мудреца,  который умел хорошо

говорить о сне и о добродетели;  за  это  его  высоко  чтили  и

награждали,  и  юноши садились перед кафедрой его. К нему пошел

Заратустра и вместе с юношами сел перед  кафедрой  его.  И  так

говорил мудрец:

     Честь и стыд перед сном! Это первое! И избегайте встречи с

теми, кто плохо спит и бодрствует ночью!

     Стыдлив  и вор в присутствии сна: потихоньку крадется он в

ночи. Но нет стыда у ночного сторожа: не стыдясь, трубит  он  в

свой рог.

     Уметь спать -- не пустяшное дело: чтобы хорошо спать, надо

бодрствовать в течение целого дня.

     Десять раз должен ты днем преодолеть самого себя: это даст

хорошую усталость, это мак души.

     Десять   раз   должен  ты  мириться  с  самим  собою:  ибо

преодоление есть обида, и дурно спит непомирившийся.

     Десять истин должен найти  ты  в  течение  дня:  иначе  ты

будешь и ночью искать истины и твоя душа останется голодной.

     Десять  раз  должен  ты  смеяться  в  течение  дня  и быть

веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок,  этот  отец

скорби.

     Немногие  знают это; но надо обладать всеми добродетелями,

чтобы спать хорошо. Не  дал  ли  я  ложного  свидетельства?  Не

нарушил ли я супружеской верности?

     Не  позволил ли я себе пожелать рабыни ближнего моего? Все

это мешало бы хорошему сну.

     И  даже  при  существовании  всех  добродетелей  надо  еще

понимать одно: уметь вовремя послать спать все добродетели.

     Чтобы  не  ссорились  между  собой эти милые бабенки! И на

твоей спине, несчастный!

     Живи в мире с Богом и соседом: этого требует хороший  сон.

И  живи  также  в мире с соседским чертом! Иначе ночью он будет

посещать тебя.

     Чти начальство и повинуйся ему, даже  хромому  начальству!

Этого  требует  хороший  сон. Разве моя вина, если власть любит

ходить на хромых ногах?

     Тот, по-моему, лучший пастух,  кто  пасет  своих  овец  на

тучных лугах: этого требует хороший сон.

     Я  не  хочу ни больших почестей, ни больших сокровищ: то и

другое раздражает селезенку. Однако дурно  спится  без  доброго

имени и малых сокровищ.

     Малочисленное  общество  для  меня  предпочтительнее,  чем

злое; но и  оно  должно  приходить  и  уходить  вовремя:  этого

требует хороший сон.

     Мне  также  очень  нравятся  нищие духом: они способствуют

сну. Блаженны они, особенно если всегда воздают им должное.

     Так проходит день у добродетельного.  Но  когда  наступает

ночь, я остерегаюсь, конечно, призывать сон! Он не хочет, чтобы

его призывали -- его, господина всех добродетелей!

     Но  я размышляю, что я сделал и о чем думал в течение дня.

Пережевывая, спрашиваю я себя терпеливо, как корова: каковы  же

были твои десять преодолений?

     И  каковы были те десять примирений, десять истин и десять

смехов, которыми мое сердце радовало себя?

     При таком обсуждении и взвешивании сорока мыслей  на  меня

сразу нападает сон, незваный, господин всех добродетелей.

     Сон колотит меня по глазам -- и они тяжелеют. Сон касается

уст моих, и они остаются отверстыми.

     Поистине,  тихими  шагами  приходит  он  ко мне, лучший из

воров, и похищает у меня мысли: глупый стою я  тогда,  как  эта

кафедра.

     Но недолго стою я так: затем я уже лежу. --

     Слушая  эти  речи  мудреца,  Заратустра  смеялся  в сердце

своем: ибо свет низошел на него. И  так  говорил  он  в  сердце

своем:

     Глупцом  кажется мне этот мудрец со своими сорока мыслями;

но я верю, что хорошо ему спится.

     Счастлив уже и тот, кто живет вблизи этого мудреца!  Такой

сон заразителен; даже сквозь толстую стену заразителен он.

     Чары живут в самой его кафедре. И не напрасно сидели юноши

перед проповедником добродетели.

     Его  мудрость  гласит:  так  бодрствовать,  чтобы  сон был

спокойный. И поистине, если бы жизнь не имела смысла и я должен

был бы выбрать бессмыслицу, то эта бессмыслица казалась бы  мне

наиболее достойной избрания.

     Теперь  я  понимаю ясно, чего некогда искали прежде всего,

когда искали учителей добродетели. Хорошего сна искали  себе  и

увенчанной маками добродетели!

     Для всех этих прославленных мудрецов кафедры мудрость была

сном без сновидений: они не знали лучшего смысла жизни.

     И   теперь   еще   встречаются   люди,  похожие  на  этого

проповедника добродетели, не всегда, однако, такие же  честные,

но  их  время  прошло.  И не долго стоять им, как уже будут они

лежать.

     Блаженны сонливые: ибо скоро станут они клевать носом. --

     Так говорил Заратустра.



     О потусторонниках



     Однажды и Заратустра устремил мечту  свою  по  ту  сторону

человека,  подобно  всем  потусторонникам.  Актом страдающего и

измученного Бога показался тогда мне мир.

     Сном показался тогда мне мир и поэтическим творением Бога:

разноцветным дымом пред очами божественного недовольника.

     Добро и зло, и радость и  страдание,  и  я  и  ты  --  все

показалось  мне разноцветным дымом пред очами Творца. Отвратить

взор свой от себя захотел Творец -- и тогда создал он мир.

     Опьяняющей радостью служит для  страдающего  --  отвратить

взор  от  страдания  своего  и  забыться. Опьяняющей радостью и

самозабвением казался мне некогда мир.

     Этот   мир,   вечно   несовершенный,   отражение   вечного

противоречия  и  несовершенный  образ -- опьяняющая радость для

его несовершенного Творца, -- таким казался мне некогда мир.

     Итак, однажды устремил  и  я  свою  мечту  по  ту  сторону

человека,  подобно  всем  потусторонникам.  Правда  ли,  по  ту

сторону человека?

     Ах,  братья  мои,  этот  Бог,  которого  я   создал,   был

человеческим  творением  и  человеческим безумием, подобно всем

богам!

     Человеком был он, и притом лишь бедной частью  человека  и

моего Я: из моего собственного праха и пламени явился он

мне, этот призрак! И поистине, не из потустороннего мира явился

он мне!

     Что   же   случилось,   братья   мои?  Я  преодолел  себя,

страдающего, я отнес  свой  собственный  прах  на  гору,  более

светлое  пламя  обрел я себе. И вот! Призрак удалился от

меня!

     Теперь это  было  бы  для  меня  страданием  и  мукой  для

выздоровевшего  --  верить в подобные призраки; теперь это было

бы  для   меня   страданием   и   унижением.   Так   говорю   я

потусторонникам.

     Страданием  и  бессилием созданы все потусторонние миры, и

тем  коротким  безумием  счастья,  которое  испытывает   только

страдающий больше всех.

     Усталость,   желающая   одним   скачком,  скачком  смерти,

достигнуть  конца,  бедная  усталость  неведения,  не  желающая

больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры.

     Верьте   мне,   братья  мои!  Тело,  отчаявшееся  в  теле,

ощупывало пальцами обманутого духа последние стены.

     Верьте  мне,  братья  мои!  Тело,  отчаявшееся  в   земле,

слышало, как вещало чрево бытия.

     И  тогда  захотело  оно пробиться головою сквозь последние

стены, и не только головою, -- и перейти в "другой мир".

     Но  "другой  мир"  вполне   сокрыт   от   человека,   этот

обесчеловеченный,   бесчеловечный  мир,  составляющий  небесное

Ничто; и чрево бытия не  вещает  человеку  иначе,  как  голосом

человека.

     Поистине,  трудно доказать всякое бытие и трудно заставить

его вещать. Скажите мне, братья мои, разве самая дивная из всех

вещей не доказана еще лучшим образом?

     Да, это Я и его  противоречие  и  путаница  говорит

самым  правдивым образом о своем бытии, это созидающее, хотящее

и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей.

     И это самое правдивое бытие -- Я -- говорит о  теле

и  стремится к телу, даже когда оно творит и предается мечтам и

бьется разбитыми крыльями.

     Все правдивее научается оно говорить, это Я; и  чем

больше  оно  научается,  тем  больше  находит  оно  слов, чтобы

хвалить тело и землю.

     Новой гордости научило меня мое Я,  которой  учу  я

людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо

держать ее, земную голову, которая создает смысл земли!

     Новой  воле  учу  я людей: идти той дорогой, которой слепо

шел человек, и хвалить ее, и не  уклоняться  от  нее  больше  в

сторону, подобно больным и умирающим!

     Больными  и умирающими были те, кто презирали тело и землю

и изобрели небо и искупительные капли  крови;  но  даже  и  эти

сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли!

     Своей  нищеты  хотели  они избежать, а звезды были для них

слишком далеки. Тогда вздыхали они:  "О,  если  б  существовали

небесные  пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!" --

тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло!

     Эти неблагодарные -- они грезили, что отреклись от  своего

тела  и  от  этой  земли.  Но  кому же обязаны они судорогами и

блаженством своего отречения? Своему телу и этой земле.

     Снисходителен  Заратустра  к  больным.  Поистине,  он   не

сердится  на их способы утешения и на их неблагодарность. Пусть

будут они выздоравливающими и преодолевающими и пусть  создадут

себе высшее тело!

     Не  сердится Заратустра и на выздоравливающего, когда он с

нежностью взирает на свою мечту и в полночь крадется  к  могиле

своего  Бога; но болезнью и больным телом остаются для меня его

слезы.

     Много больного народу встречалось всегда  среди  тех,  кто

предается   грезам  и  одержим  Богом;  яростно  ненавидят  они

познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая  зовется

-- правдивость.

     Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине

мечта  и  вера  были  другими  вещами,  неистовство разума было

богоподобием, а сомнение грехом.

     Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят,  чтобы

в  них верили и чтобы сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю

я также, во что сами они верят больше всего.

     Поистине, не в потусторонние миры  и  искупительные  капли

крови,  но в тело больше всего верят они, и на свое собственное

тело смотрят они как на вещь в себе.

     Но болезненной вещью является оно для них -- и они  охотно

вышли   бы   из   кожи   вон.   Поэтому  они  прислушиваются  к

проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.

     Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового  тела:  это

-- более правдивый и чистый голос.

     Более правдиво и чище говорит здоровое тело, совершенное и

прямоугольное; и оно говорит о смысле земли. --

     Так говорил Заратустра.



     О презирающих тело



     К   презирающим   тело   хочу  я  сказать  мое  слово.  Не

переучиваться  и  переучивать  должны  они  меня,   но   только

проститься  со своим собственным телом -- и таким образом стать

немыми.

     "Я тело и душа"  --  так  говорит  ребенок.  И  почему  не

говорить, как дети?

     Но  пробудившийся,  знающий,  говорит:  я  -- тело, только

тело, и ничто больше; а душа есть только слово  для  чего-то  в

теле.

     Тело  --  это  большой разум, множество с одним сознанием,

война и мир, стадо и пастырь.

     Орудием твоего тела является также твой  маленький  разум,

брат  мой;  ты  называешь  "духом"  это  маленькое  орудие, эту

игрушку твоего большого разума.

     Я говоришь ты и гордишься этим  словом.  Но  больше

его  --  во  что не хочешь ты верить -- тело твое с его большим

разумом: оно не говорит Я, но делает Я.

     Что чувствует чувство и что познает ум -- никогда не имеет

в себе своей цели. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя,  что

они цель всех вещей: так тщеславны они.

     Орудием  и  игрушкой  являются чувство и ум: за ними лежит

еще  Само.  Само  ищет   также   глазами   чувств,   оно

прислушивается также ушами духа.

     Само   всегда   прислушивается  и  ищет:  оно  сравнивает,

подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и  является

даже господином над Я.

     За  твоими  мыслями  и  чувствами,  брат  мой, стоит более

могущественный повелитель, неведомый мудрец, --  он  называется

Само. В твоем теле он живет; он и есть твое тело.

     Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости. И

кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость?

     Твое  Само  смеется  над  твоим  Я  и  его  гордыми

скачками. "Что мне эти скачки и полеты мысли?  --  говорит  оно

себе.  --  Окольный  путь  к  моей  цели.  Я служу помочами для

Я и суфлером его понятий".

     Само говорит к Я: "Здесь ощущай боль!"  И  вот  оно

страдает  и  думает  о том, как бы больше не страдать, -- и для

этого именно должно оно думать.

     Само говорит к Я: "Здесь чувствуй радость!"  И  вот

оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, -- и для

этого именно должно оно думать.

     К презирающим тело хочу я сказать слово. То, что презирают

они, не  оставляют  они  без  призора.  Что же создало призор и

презрение и ценность и волю?

     Созидающее Само  создало  себе  призор  и  презрение,  оно

создало  себе  радость и горе. Созидающее тело создало себе дух

как длань своей воли.

     Даже в своем безумии и презрении вы, презирающие тело,  вы

служите  своему  Само.  Я говорю вам: ваше Само хочет умереть и

отворачивается от жизни.

     Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего,

-- созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего,  в  этом

вся страстность его.

     Но  теперь  это для него слишком поздно -- и вот ваше Само

хочет погибнуть, вы, презирающие тело.

     Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали  презирающими

тело! Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя.

     И  потому  вы  негодуете на жизнь и землю. Бессознательная

зависть светится в косом взгляде вашего презрения.

     Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Для меня вы

не мост, ведущий к сверхчеловеку! --

     Так говорил Заратустра.



     О радостях и страстях



     Брат  мой,  если  есть  у  тебя  добродетель  и  она  твоя

добродетель, то ты не владеешь ею сообща с другими.

     Конечно,  ты  хочешь называть ее по имени и ласкать ее: ты

хочешь подергать ее за ушко и позабавиться с нею.

     И смотри! Теперь ты обладаешь ее именем сообща с  народом,

и сам ты с твоей добродетелью стал народом и стадом!

     Лучше было бы тебе сказать: "нет слова, нет названия тому,

что составляет  муку и сладость моей души, а также голод утробы

моей".

     Пусть  твоя  добродетель  будет  слишком   высока,   чтобы

доверить  ее  имени:  и  если  ты  должен говорить о ней, то не

стыдись говорить, лепеча.

     Говори, лепеча: "Это мое добро, каким я люблю  его,

каким оно всецело мне нравится, и лишь таким я хочу его.

     Не потому я хочу его, чтобы было оно божественным законом,

и не потому   я   хочу   его,   чтобы   было  оно  человеческим

установлением и человеческой  нуждой:  да  не  служит  оно  мне

указателем на небо или в рай.

     Только  земную  добродетель люблю я: в ней мало мудрости и

всего меньше разума всех людей.

     Но эта птица свила у меня гнездо себе, поэтому я  люблю  и

прижимаю  ее  к  сердцу  -- теперь на золотых яйцах она сидит у

меня".

     Так должен ты лепетать и хвалить свою добродетель.

     Некогда были у тебя страсти, и  ты  называл  их  злыми.  А

теперь  у  тебя  только  твои добродетели: они выросли из твоих

страстей.

     Ты положил свою высшую цель в эти страсти: и вот они стали

твоей добродетелью и твоей радостью.

     И  если  б  ты  был  из  рода  вспыльчивых,  или  из  рода

сластолюбцев, или изуверов, или людей мстительных:

     Все-таки  в  конце  концов  твои  страсти  обратились бы в

добродетели и все твои демоны -- в ангелов.

     Некогда были дикие псы в погребах твоих, но в конце концов

обратились они в птиц и прелестных певуний.

     Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил  корову

-- скорбь свою, -- теперь ты пьешь сладкое молоко ее вымени.

     И  отныне  ничего  злого  не вырастает из тебя, кроме зла,

которое вырастает из борьбы твоих добродетелей.

     Брат  мой,  если  ты  счастлив,  то  у  тебя   одна

добродетель, и не более: тогда легче проходишь ты по мосту.

     Почтенно  иметь много добродетелей, но это тяжелая участь,

и многие шли в пустыню и убивали себя, ибо  они  уставали  быть

битвой и полем битвы добродетелей.

     Брат мой, зло ли война и битвы? Однако это зло необходимо,

необходимы  и  зависть,  и  недоверие,  и  клевета между твоими

добродетелями.

     Посмотри, как каждая из твоих добродетелей жаждет высшего:

она хочет всего твоего духа, чтобы был  он  ее  глашатаем,  она

хочет всей твоей силы в гневе, ненависти и любви.

     Ревнива  каждая добродетель в отношении другой, а ревность

--  ужасная  вещь.  Даже  добродетели  могут  погибнуть   из-за

ревности.

     Кого   окружает  пламя  ревности,  тот  обращает  наконец,

подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя.

     Ах,  брат  мой,  разве  ты  никогда  еще  не  видел,   как

добродетель клевещет на себя и жалит самое себя?

     Человек  есть нечто, что должно превзойти; и оттого должен

ты любить свои добродетели -- ибо от них ты погибнешь.

     Так говорил Заратустра.



     О бледном преступнике



     Вы не хотите убивать, вы, судьи и жертвоприносители,  пока

животное  не  наклонит  головы?  Взгляните,  бледный преступник

склонил голову, из его глаз говорит великое презрение.

     "Мое  Я  есть  нечто,  что  должно  превзойти:  мое

Я  служит для меня великим презрением к человеку" -- так

говорят глаза его.

     То, что он сам осудил себя, было его высшим мгновением; не

допускайте, чтобы тот, кто возвысился, опять опустился  в  свою

пропасть!

     Нет спасения для того, кто так страдает от себя самого, --

кроме быстрой смерти.

     Ваше  убийство, судьи, должно быть жалостью, а не мщением.

И, убивая, блюдите, чтобы сами вы оправдывали жизнь!

     Недостаточно примириться с тем,  кого  вы  убиваете.  Ваша

печаль да будет любовью к сверхчеловеку: так оправдаете вы свою

все еще жизнь!

     "Враг" должны вы говорить, а не "злодей"; "больной" должны

вы говорить,  а не "негодяй"; "сумасшедший" должны вы говорить,

а не "грешник".

     И ты, красный судья, если бы ты громко сказал все, что  ты

совершил уже в мыслях, каждый закричал бы: "Прочь эту скверну и

этого ядовитого червя!"

     Но  одно  --  мысль, другое -- дело, третье -- образ дела.

Между ними не вращается колесо причинности.

     Образ сделал этого бледного человека  бледным.  На  высоте

своего  дела  был он, когда он совершал его; но он не вынес его

образа, когда оно совершилось.

     Всегда смотрел он на себя как на свершителя  одного

свершения.  Безумием  называю  я это: исключение обернулось ему

сущностью его.

     Черта околдовывает курицу; чертовщина, которой он отдался,

околдовывает его бедный разум  --  безумием  после  дела

называю я это.

     Слушайте  вы,  судьи! Другое безумие существует еще -- это

безумие перед делом. Ах, вы вползли недостаточно глубоко

в эту душу!

     Так  говорит  красный  судья:  "но  ради  чего  убил  этот

преступник? Он хотел ограбить".

     Но я говорю вам: душа его хотела крови, а не грабежа -- он

жаждал счастья ножа!

     Но  его  бедный разум не понял этого безумия и убедил его.

"Что толку в крови! -- говорил  он.  --  Не  хочешь  ли  ты  по

крайней мере совершить при этом грабеж? Отмстить?"

     И  он  послушался своего бедного разума: как свинец, легла

на него его речь -- и вот, убивая,  он  ограбил.  Он  не  хотел

стыдиться своего безумия.

     И  теперь  опять свинец его вины лежит на нем, и опять его

бедный разум стал таким затекшим,  таким  расслабленным,  таким

тяжелым.

     Если   бы  только  он  мог  тряхнуть  головою,  его  бремя

скатилось бы вниз; но кто тряхнет эту голову?

     Что  такое  этот  человек?  Куча   болезней,   через   дух

проникающих в мир: там ищут они своей добычи.

     Что  такое  этот человек? Клубок диких змей, которые редко

вместе бывают спокойны, -- и вот они расползаются и ищут добычи

в мире.

     Взгляните на это бедное тело! Что оно  выстрадало  и  чего

страстно  желало,  вот  что  пыталась объяснить себе эта бедная

душа -- она объясняла это как радость  убийства  и  алчность  к

счастью ножа.

     Кто  теперь  становится  больным,  на  того  нападает зло,

которое теперь считается злом: страдание хочет он причинять тем

самым, что ему причиняет страдание. Но были  другие  времена  и

другое зло и добро.

     Некогда  были  злом  сомнение  и воля к самому себе. Тогда

становился больной еретиком и колдуном: как  еретик  и  колдун,

страдал он и хотел заставить страдать других.

     Но  это  не вмещается в ваши уши: это вредит вашим добрым,

говорите вы мне. Но что мне за дело до ваших добрых!

     Многое в  ваших  добрых  вызывает  во  мне  отвращение,  и

поистине  не  их зло. Я хотел бы, чтобы безумие охватило их, от

которого они бы погибли, как этот бледный преступник!

     Поистине, я хотел бы, чтобы их безумие называлось истиной,

или верностью,  или  справедливостью;  но  у  них   есть   своя

добродетель, чтобы долго жить в жалком довольстве собою.

     Я  --  перила  моста  на  стремительном потоке: держись за

меня, кто может за меня держаться. Но вашим костылем  не  служу

я.

     Так говорил Заратустра.



     О чтении и письме



     Из  всего написанного люблю я только то, что пишется своей

кровью. Пиши кровью -- и ты узнаешь, что кровь есть дух.

     Не  легко  понять  чужую  кровь:   я   ненавижу   читающих

бездельников.

     Кто знает читателя, тот ничего не делает для читателя. Еще

одно столетие читателей -- и дух сам будет смердеть.

     То,  что каждый имеет право учиться читать, портит надолго

не только писание, но и мысль.

     Некогда дух  был  Богом,  потом  стал  человеком,  а  ныне

становится он даже чернью.

     Кто  пишет  кровью  и  притчами,  тот  хочет, чтобы его не

читали, а заучивали наизусть.

     В горах кратчайший путь -- с вершины на  вершину;  но  для

этого  надо иметь длинные ноги. Притчи должны быть вершинами: и

те, к кому говорят они, -- большими и рослыми.

     Воздух разреженный и  чистый,  опасность  близкая  и  дух,

полный радостной злобы, -- все это хорошо идет одно к другому.

     Я  хочу, чтобы вокруг меня были кобольды, ибо мужествен я.

Мужество  гонит  призраки,  само  создает  себе  кобольдов   --

мужество хочет смеяться.

     Я  не  чувствую больше вместе с вами: эта туча, что я вижу

под собой, эта чернота и тяжесть, над  которыми  я  смеюсь,  --

такова ваша грозовая туча.

     Вы  смотрите  вверх,  когда  вы  стремитесь подняться. А я

смотрю вниз, ибо я поднялся.

     Кто из вас может одновременно смеяться и быть высоко?

     Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеется над всякой

трагедией сцены и жизни.

     Беззаботными,  насмешливыми,  сильными  --  такими   хочет

нас  мудрость:  она  --  женщина  и  любит всегда только

воина.

     Вы говорите мне: "жизнь тяжело нести". Но к чему  была  бы

вам ваша гордость поутру и ваша покорность вечером?

     Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными!

Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

     Что  у  нас  общего  с розовой почкой, которая дрожит, ибо

капля росы лежит у нее на теле?

     Правда, мы любим жизнь, но  не  потому,  что  к  жизни,  а

потому, что к любви мы привыкли.

     В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда

есть немного разума.

     И  даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки

и мыльные пузыри и те, кто похож на  них  среди  людей,  больше

всех знают о счастье.

     Зреть,  как порхают они, эти легкие вздорные ломкие бойкие

душеньки -- вот что пьянит Заратустру до песен и слез.

     Я бы  поверил  только  в  такого  Бога,  который  умел  бы

танцевать.

     И  когда  я  увидел  своего демона, я нашел его серьезным,

веским,  глубоким  и  торжественным:  это  был   дух   тяжести,

благодаря ему все вещи падают на землю.

     Убивают не гневом, а смехом. Вставайте, помогите нам убить

дух тяжести!

     Я  научился  ходить;  с  тех пор я позволяю себе бегать. Я

научился летать; с тех пор я не жду толчка, чтобы сдвинуться  с

места.

     Теперь  я  легок,  теперь  я летаю, теперь я вижу себя под

собой, теперь Бог танцует во мне.

     Так говорил Заратустра.



     О дереве на горе



     Заратустра заметил, что один юноша  избегает  его.  И  вот

однажды  вечером, когда шел он один по горам, окружавшим город,

названный "Пестрая корова", он встретил этого юношу сидевшим на

земле,  у  дерева,  и  смотревшим  усталым  взором  в   долину.

Заратустра  дотронулся  до  дерева,  у  которого сидел юноша, и

говорил так:

     "Если б я захотел потрясти это дерево своими руками, я  бы

не смог этого сделать.

     Но  ветер,  невидимый  нами,  терзает  и гнет его, куда он

хочет. Невидимые руки еще больше гнут и терзают нас".

     Тогда  юноша  встал  в  смущении  и   сказал:   "Я   слышу

Заратустру, я только что думал о нем". Заратустра отвечал:

     "Чего же ты пугаешься? С человеком происходит то же, что и

с деревом.

     Чем  больше  стремится  он  вверх,  к  свету,  тем  глубже

впиваются корни его в землю, вниз, в  мрак  и  глубину,  --  ко

злу".

     "Да,  ко злу! -- воскликнул юноша. -- Как же возможно, что

ты открыл мою душу?"

     Заратустра засмеялся и сказал: "Есть души, которых никогда

не откроют, разве что сперва выдумают их".

     "Да, ко злу! -- воскликнул юноша еще раз.

     Ты сказал истину, Заратустра. Я  не  верю  больше  в  себя

самого, с тех пор как стремлюсь я вверх, и никто уже не верит в

меня, -- но как же случилось это?

     Я  меняюсь  слишком  быстро:  мое  сегодня опровергает мое

вчера. Я часто перепрыгиваю ступени, когда поднимаюсь, -- этого

не прощает мне ни одна ступень.

     Когда я наверху, я нахожу себя всегда одиноким.  Никто  не

говорит  со  мною,  холод  одиночества заставляет меня дрожать.

Чего же хочу я на высоте?

     Мое презрение и моя тоска растут  одновременно;  чем  выше

поднимаюсь я, тем больше презираю я того, кто поднимается. Чего

же хочет он на высоте?

     Как   стыжусь  я  своего  восхождения  и  спотыкания!  Как

потешаюсь я над  своим  порывистым  дыханием!  Как  ненавижу  я

летающего! Как устал я на высоте!"

     Тут  юноша  умолк.  А  Заратустра  посмотрел  на дерево, у

которого они стояли, и говорил так:

     "Это дерево стоит одиноко  здесь,  на  горе,  оно  выросло

высоко над человеком и животным.

     И если бы оно захотело говорить, не нашлось бы никого, кто

бы мог понять его: так высоко выросло оно.

     Теперь ждет оно и ждет, -- чего же ждет оно? Оно находится

слишком близко к облакам: оно ждет, вероятно, первой молнии?"

     Когда  Заратустра  сказал  это, юноша воскликнул в сильном

волнении: "Да, Заратустра, ты  говоришь  истину.  Своей  гибели

желал  я,  стремясь  в  высоту, и ты та молния, которой я ждал!

Взгляни,  что  я  такое,  с  тех  пор  как  ты  явился  к  нам?

Зависть  к  тебе разрушила меня!" -- Так говорил юноша и

горько плакал. А Заратустра обнял его и увел с собою.

     И когда они вместе прошли немного,  Заратустра  начал  так

говорить;

     --  Разрывается  сердце  мое. Больше, чем твои слова, твой

взор говорит мне об опасности, которой ты подвергаешься.

     Ты еще не свободен, ты  ищешь  еще  свободы.  Бодрствующим

сделало тебя твое искание и лишило тебя сна.

     В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет твоя душа. Но

твои дурные инстинкты также жаждут свободы.

     Твои  дикие  псы  хотят  на свободу; они лают от радости в

своем погребе, пока твой дух стремится отворить все темницы.

     По-моему,  ты  еще  заключенный  в  тюрьме,  мечтающий   о

свободе;  ах,  мудрой  становится  душа у таких заключенных, но

также лукавой и дурной.

     Очиститься должен еще освободившийся дух. В нем еще  много

от тюрьмы и от затхлости: чистым должен еще стать его взор.

     Да,  я  знаю  твою  опасность.  Но моей любовью и надеждой

заклинаю я тебя: не бросай своей любви и надежды!

     Ты  еще  чувствуешь  себя   благородным,   и   благородным

чувствуют  тебя  также  и  другие, кто не любит тебя и посылает

вослед тебе злые взгляды. Знай, что у всех поперек дороги стоит

благородный.

     Даже для добрых стоит благородный поперек дороги;  и  даже

когда  они  называют его добрым, этим хотят они устранить его с

дороги.

     Новое  хочет  создать  благородный,   новую   добродетель.

Старого хочет добрый и чтобы старое сохранилось.

     Но  не  в  том  опасность  для благородного, что он станет

добрым, а в том, что он  станет  наглым,  будет  насмешником  и

разрушителем.

     Ax,  я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И

теперь клеветали они на все высшие надежды.

     Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий,  и

едва ли цели их простирались дальше дня.

     "Дух  --  тоже  сладострастие"  -- так говорили они. Тогда

разбились крылья у духа их: теперь ползает он всюду  и  грязнит

все, что гложет.

     Некогда   мечтали   они   стать   героями  --  теперь  они

сластолюбцы. Печаль и страх для них герой.

     Но моей любовью и надеждой заклинаю  я  тебя:  не  отметай

героя в своей душе! Храни свято свою высшую надежду! --

     Так говорил Заратустра.



     О проповедниках смерти



     Есть  проповедники  смерти; и земля полна теми, кому нужно

проповедовать отвращение к жизни.

     Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством

людей. О, если б можно было "вечной жизнью" сманить их из  этой

жизни!

     "Желтые"   или  "черные"  --  так  называют  проповедников

смерти. Но я хочу показать их вам еще и в других красках.

     Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют

другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Но  и

вожделение их -- тоже самоумерщвление.

     Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют

они отвращение к жизни и сами уходят!

     Вот  --  чахоточные  душою:  едва  родились  они,  как уже

начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.

     Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы  должны  одобрить

их  волю!  Будем  же  остерегаться,  чтобы  не  воскресить этих

мертвых и не повредить эти живые гробы!

     Повстречается ли им  больной,  или  старик,  или  труп,  и

тотчас говорят они: "жизнь опровергнута!"

     Но  только  они  опровергнуты  и  их глаза, видящие только

одно лицо в существовании.

     Погруженные  в  глубокое  уныние  и  алчные  до  маленьких

случайностей, приносящих смерть, -- так ждут они, стиснув зубы.

     Или  же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему

ребячеству; они висят на жизни, как на  соломинке,  и  смеются,

что они еще висят на соломинке.

     Их  мудрость  гласит: "Глупец тот, кто остается жить, и мы

настолько же глупы. Это и есть самое глупое в жизни!" --

     "Жизнь есть только страдание" -- так говорят другие  и  не

лгут;   так   постарайтесь   же,   чтобы  перестать  вам

существовать!  Так  постарайтесь  же,  чтобы  кончилась  жизнь,

которая есть только страдание!

     И  да  гласит  правило вашей добродетели: "ты должен убить

самого себя! Ты должен сам себя украсть у себя!" --

     "Сладострастие есть  грех  --  так  говорят  проповедующие

смерть, -- дайте нам идти стороною и не рожать детей!"

     "Трудно  рожать,  -- говорят другие, -- к чему еще рожать?

Рождаются лишь несчастные!" И они также проповедники смерти.

     "Нам нужна жалость, -- так говорят  третьи.  --  Возьмите,

что есть у меня! Возьмите меня самого! Тем меньше я буду связан

с жизнью!"

     Если  б  они  были совсем сострадательные, они отбили бы у

своих ближних охоту к жизни. Быть злым -- было бы  их  истинной

добротою.

     Но  они  хотят  освободиться от жизни; что им за дело, что
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Вернуться на главную || Следующая