Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


и знаменательного проявления митрополичьей программы этого энергичного и
просвещенного правителя церкви. Недостатков было, конечно, немалое количество во
многих сторонах тогдашней церковной жизни, но гонения Михаила, воздвигнутые
против духовенства высшего и низшего, черного и белого, говорят ? том, что он
горел нетерпением произвести радикальные улучшения именно в этой важной сфере
церковного управления. Его строгость, таким образом, вытекала из идеальных
воззрений на дело. Митяю не было нужды изобретать какую-то совсем новую
идеологию. ? Византийской церкви (в XIII и XIV вв.), а затем и в русской (XV-XVI
в.), как известно, длился спор двух монашеских направлений: - защитников
земельных владений монастырей и их отрицателей. У нас они слыли "стяжателями и
нестяжателями." Митяю легко было опереться на "нестяжателей." Но примечательно
то, что митр. Киприан сам был идеологом и другом нестяжателей, а в данном случае
противопоставлял себя Митяю в едином фронте со всем объединенным русским
монашеством без различия направлений. Очевидно, нестяжательство Митяя было sui
gеnеris. От него веяло духом антимонашества вообще. Есть один намек, по которому
можно судить ? принципиальных воззрениях Михаила на монашество. ? одной поздней
рукописи сохранились выписки Михаила из сборника "Пчелы," "оторые он делал, по
замечанию переписчика, "укоризны наводяче на Дионисия (Суздальского) еже ?
иноцех властолюбцех." По-видимому, сам человек не монашеского настроения,
Михаил, как это обычно бывает в таких случаях, терпел монашество только в его
истинном виде, а не с теми недостатками честолюбия, властолюбия, с какими оно
было в его время. Недаром Михаила не любили все тогдашние поборники монашества:
преп. Сергий, Дионисий Суздальский и митрополит Киприан. ? борьбе с Митяем
Киприан обращается к монашествующей партии и становится на почву монашеских
идеалов; "слышу, пишет он преп. Сергию, об Bас и вашей добродетели, что вы все
мирские мудрования отбрасываете и только печетесь об исполнении воли Божией,
поэтому молю Бога да сподобит нас свидеться и насладиться духовных словес."
Надеясь на это недовольство Михаилом среди авторитетного монашества, митр.
Киприан и рискнул после смерти митр. Алексия в 1378 г. явиться в Москву, чтобы
попытаться отбить власть над восточной Русью у непосвященного еще московского
кандидата на митрополию. Попытка Киприана была очень смелая и очень отчаянная.
Он ехал напролом, несмотря на кордоны, расставленные вел. кн. со специальной
целью не пускать Киприана в Москву. Окольными путями Киприану удалось попасть в
Москву, но здесь он ничего не достиг, а просто попался в ловушку. Князь приказал
его позорным образом арестовать; почти нагого и голодного продержали его целые
сутки в холодном заключении, ограбили и посмеялись над его свитой, а затем
выпроводили его вон. Оскорбленный и огорченный Киприан устремился за получением,
по его убеждениям, законных прав на московскуто митрополию в КПль, но и там
"нашел," по выражению греческих актов, "время несоответствующим своей цели."
Там, как мы знаем уже, было дано согласие на поставление Михаила, вследствие
чего последний и стал собираться в КПль. Но, как человек во всех отношениях
необыкновенный, Михаил и в этом случае вскоре пришел также к необычной мысли. Он
стал внушать князю, что апостольские и отеческие правила заповедуют поставлять
епископа двум или трем епископам, и что по его разумению этим вполне
разрешается, чтобы русские епископы, собравшись в числе пяти или шести,
поставили его не только епископом, но и митрополитом. Трудно понять это известие
летописца иначе, как только в том смысле, что Митяй возымел смелую мысль об
учреждении независимого от КПля поставления русских митрополитов, т.е. полной
автокефалии русской церкви. Князь и бояре согласились на смелое предприятие, и в
Москву вызваны были русские архиереи. Среди последних, однако, нашелся
протестант, который помешал осуществить сложившийся план; это был Дионисий
Суздальский, строгий подвижник, основатель Нижегородского Печерского монастыря.
Как аскет, он был очень настроен против светского Митяя; кроме того, как человек
честолюбивый, он и сам мечтал быть митрополитом; поэтому, когда Дионисий явился
в Москву, то прямо обратился к вел. князю с пастырским выговором: "кто это
научил тебя извращать законы? Этому делу так не быть, а должно Митяю принять
благословение от патриарха по древнему чину." Митяй, предвидя смуту, не решился
настаивать на своем намерении, но крепко разобидился на Дионисия. Любители
раздоров указали ему и повод напасть на последнего. Дионисий не являлся на
поклон к нареченному митрополиту. Митяй отправил к нему посла с выговором:
"почему это епископ, прийдя в город, не явился ко мне прежде всех поклониться и
принять благословение; разве он не знает, что я имею власть над ним и всей
митрополией?" Тогда Дионисий лично явился к Митяю и начал резко возражать:
"прислал ты ко мне с речами, что власть имеешь надо мной. Надо мной ты не имеешь
никакой власти; а тебе бы следовало явиться ко мне принять благословение и
поклониться; я епископ, а ты поп. Если имеешь власть во всей митрополии в правду
судить, так суди по правде; но скажи нам истинно, по свидетельству божественных
писаний, кто больше: епископ или поп?" Митяй разгорячился: "ты меня попом
называешь, но я архимандрит и наречен митрополитом; так знай же, что я сделаю из
тебя меньше, чем попа, а скрижали твои своими руками спорю; но не нынче тебе
мщу, а вот погоди, когда приду из Царьграда от патриарха..." Вообще "многа брань
бысть и молва промеж их." После этой ссоры Дионисий надумал поехать в КПль и
получить там митрополичий сан раньше Митяя. Вероятно он надеялся на успех своих
обвинений против нареченного митрополита, как замышлявшего свергнуть с себя
власть КПльского патриарха. Намерение Дионисия однако не утаилось, и вел. князь
взял его под стражу. Дионисий умолял князя дать ему свободу, обещаясь не ходить
в КПль без его дозволения и выставлял своим поручителем преп. Сергия. Князь
освободил Дионисия, но тот не пожалел своего поручителя, убежал в Нижний, а
оттуда Волгой в КПль.
Все это заставило самого Митяя поспешить на поставление к патриарху. Вел. князь
Дмитрий Иванович обставил путешествие своего любимца всякими удобствами. Между
прочим дал в его распоряжение несколько подписанных им и припечатанных его
печатью бланок, на которых можно было бы писать нужные акты и заемные векселя в
счет московского князя. Летом 1379 г. нареченный митрополит двинулся в путь с
необыкновенно большой и пышной свитой, которая представляла собой "полк мног
зело." По дороге он был чествуем в Орде и уже благополучно приближался к
Цареграду; его корабль уже рассекал волны Босфора, а вдали виднелся купол св.
Софии, как вдруг Михаил скоропостижно скончался.
Его внезапная смерть послужила невольным поводом к печальной смуте на кафедре
русской митрополии, оказавшей влияние на отношения русской церкви и к грекам, и
к своей собственной государственной власти. Начало этой смуте положило русское
посольство, сопровождавшее Митяя. Вместо того, чтобы по смерти последнего
сообщиться с Москвой и ждать дальнейших инструкций великого князя, русские послы
надумали самовольно учинить едва объяснимый по своей рискованности подлог. Не
справляясь с волей московского князя, они решили избрать кого-нибудь из наличных
архимандритов на место умершего Михаила и представить его патриарху для
посвящения. ? посольстве было три архимандрита: Иоанн московского Петровского
монастыря, Пимен - переяславского Горицкого монастыря, и Мартиниан - одного
коломенского монастыря. Спор возник из-за кандидатуры первых двух и решился в
пользу Пимена.

Пимен.
Худую роль в настоящем случае сыграли данные Михаилу великокняжеские хартии или
бланки. На одной из таких хартий послы написали от лица московского князя
представление Пимена на кафедру русской митрополии, и в 1380 г. он действительно
был посвящен в митрополита "Киевского и Великой Руси."
Странное, можно сказать, происшествие! Патриархии прекрасно было известно, что
посылался вел. князем на поставление Михаил, которого сам патриарх письменно
приглашал в КПль и торжественное погребение которого здесь также не было тайной
для греков. Известно было, следовательно, что Пимен был изобретен уже на месте,
без ведома Москвы. С другой стороны, и московским послам не менее хорошо должен
был быть известен справедливый гнев вел. князя в случае получения, по их
милости, нежеланного человека на митрополию. Между тем, и та и другая сторона,
не боясь тяжелой коллизии с московским государем, совокупными усилиями учиняют
подозрительную сделку: послы зачем-то обманывают, а патриарх сознательно дается
в этот обман. Греки могли припугнуть русское посольство своим правом вновь
назначить грека или даже прежнего своего ставленника митр. Киприана. Последний,
конечно, тоже прибыл в Царьград с своими претензиями на всю Русь. Тут же был и
Дионисий Суздальский. B патриархии он был принят и истолковывал русское
положение в свою пользу. B такой сложной обстановке московское посольство могло
действовать по принципу "победителей не судят," лишь бы не потерять возможности
провести московского кандидата. Выбор был ограничен лицами, входившими в
посольство. Упускать время было рискованно. Привходящий корыстный, денежный
момент тоже сыграл соблазнительную роль. С Михаилом прибыла в КПль богатая
митрополичья казна. Упустить ее из своих рук было совсем не в выгоде тамошних
властей. Но завладеть ею мыслимо было только под условием участия в ее дележе
самих русских послов. Поэтому весьма вероятно, что инициатива всего плана
возведения Пимена в митрополиты принадлежала не русским послам, которые совсем
не могли иметь бескорыстной охоты оказаться преступниками пред своим князем, а
патриаршим чиновникам, которые сумели обольстить послов перспективой наживы и
обещались избавить их от ответственности перед князем принятием всей вины
посвящения Пимена на патриарха. Чтобы было ради чего рисковать, согласились
увеличить обреченную на дележ наличность посредством бесцеремонного займа у
местных банкиров на имя московского князя огромной суммы свыше 20 тысяч гривен
серебра (свыше 2-х миллионов золотых рублей). Тут опять хорошую службу сослужили
заговорщикам злополучные великокняжеские бланки. "И разсулиша," говорит
летопись, "посулы многи и раздаша сюду и сюду, а яже поминков и даров, - никто
же может рещи или исчислити, и тако едва возмогоша утолити всех." Поживившись
так щедро в кредит московского князя, обе заинтересованные стороны постарались
различными способами обезоружить всех опасных свидетелей их некрасивого деяния.
Прежде всего запротестовал петровский архимандрит Иоанн, которому не удалось
занять положение Пимена. Иоанна посадили в железные оковы, морили голодом и
грозили бросить в море. Суздальский еп. Дионисий, самостоятельный искатель
русской митрополии, до времени молчал, потомучто получил титул архиепископа.
Митрополита Киприана сильнее всех задевал факт поставления Пимена, но, как видно
из соборного деяния об этом поставлении 1380 г., его заставили замолчать угрозой
изгнания из пределов Руси, как неканонически поставленного еще при жизни св.
Алексия.
B виду такого неблагоприятного для него оборота патриаршей политики, Киприан
благоразумно бежал из КПля, и при посвящении Пимена был только по снисхождению
оставлен митрополитом "Малой Руси и Литвы." Киев номинально отдавался Пимену,
так как, по словам соборного акта, "невозможно быть архиереем Великой Руси, не
получив сначала наименования по Киеву, который есть соборная церковь и главный
город всей Руси."
Долго не знал Дмитрий Иванович ? том, что делается в Константинополе, вероятно
потому, что все сношения с ним прекратил в виду приближения полчищ Мамая н
усиленных приготовлений к знаменитой Куликовской битве (8 сентября 1379 г.).
Все наши историки, и старые и новые, сопровождали рассказ ? Куликовской битве
невольными философско-историческими размышлениями об ее решающем значении в
процессе освобождения от татарского ига. Уже ближайший (в 1382 г.) мстительный
набег Тохтамыша на самую Москву доказал, чта это была "последняя туча рассеянной
бури." Истекшее после нее целое столетие все еще формальной зависимости Руси от
Орды было уже явным diminuеndо татарской власти, распавшейся на три отдельных
ханства. От татар Русь откупалась все более облегченной данью, пока Иван III
демонстративно не разорвал письменного обрашения к нему за обычной данью (в 1480
г.) и не освободил русское имя от этой печати рабства. Проф. Платонов (Лекции.
СПБ, 1910 г., с. 153), следя за процессом "превращения Московского удела в
национальное великорусское государство," продолжает: "Была идейная сторона в
этом быст??м историческом движении. Простое накопление сил и средств путем
безразборчивых "примыслов" характеризует московскую политику до конца XIV в.." А
мы, по долгу православных богословов напоминаем светскому историку удивительное
по провиденциальности погребение м. Петра не во Владимире, а в Москве. И проф.
Платонов продолжает далее высказывать прикровенно и свое чутье
провиденциальности. Он говорит: "С этого же времени (т.е. с конца XIV в.) в
усилении Москвы становятся заметными мотивы высшего порядка. Толчком к такому
перелому послужила знаменитая Куликовская битва. Москва приготовилась к защите,
остальные "великие княжества" и "господин Великий Новгород" выжидали. Под
"высокой рукой" Дмитрия Донского собрались только его служебные князья, да
удельная мелкота с выезжими литовскими князьями... Битва, принятая русскими в
дурных условиях, окончилась однако их победой. Татары и Литва ушли, и таким
образом, Донской заслонил собой и спас не только Москву, но и всю Русь... С этих
пор Дмитрий из князя Московского превратился в "царя Русского," как стали
называть его в тогдашних литературных произведениях, а его княжество выросло в
национальное "Московское государство." Тут же в заключение проф. Платонов
подтверждает свой взгляд с солидарностью с. В. О. Ключевским, который говорил,
что государство Московское "родилось на Куликовом поле, а не в скопидомном
сундуке Ивана Калиты."
Сам Пимен не осмелился немедленно после посвящения возвратиться из Царьграда,
желая предварительно уяснить отношение к его делу вел. князя. Последний, как и
следовало тому быть, узнав ? проделке своих послов, разгневался и не хотел ни
принимать, ни даже видеть Пимена. Он вспомнил теперь про отверженного им
когда-то Киприана и, подавляя прежнюю к нему нелюбовь, поторопился пригласить
его в Москву на митрополию всей Руси. Киприан с готовностью отозвался на столь
лестное и неожиданное для него приглашение, так совпадавшее с его личными
чаяниями. Поставленный в свое время стараниями литовских князей, он не оправдал
их надежд. Он не потянул к Литве Русь Великую, а напротив, сам роковым образом
потянулся к Москве, рвался в нее, как мы знаем, не взирая даже на внешние
преграды, и, очевидно, находил в ней главный центр общерусской жизни. 23 мая
1381 года в праздник Вознесения Киприан въехал в Москву и был торжественно
встречен князем, духовенством и множеством народа. Спустя семь месяцев прошел
слух, что приближается к Москве митр. Пимен. Великий князь послал схватить его и
отправить в заточение в Чухлому (Костромск. губ.), а сопровождавших его послов
наказал: "у одних конфисковал имение, других сослал в ссылку, иных посадил в
тюрьму и подверг телесному наказанию, а некоторых предал и смертной казни."
Патриарх Нил, виновник поставления Пимена, после этого начал громить московского
князя своими посланиями, в которых доказывалась незаконность прав Киприана и
законность Пимена. Послания эти, по-видимому, сделали свое дело, и в 1382 г.
Дмитрий Иванович, придравшись к тому, что митр. Киприан во время нашествия на
Москву в августе месяце (1382 г.) хана Тохтамыша, не усидел в оставленной самим
князем столице, а бежал из нее в Тверь, отослал от себя Киприана и вызвал из
заточения Пимена. Но это странное примирение князя с Пименом продолжалось очень
недолго. ? начале 1383 года прибыл из КПля Дионисий Суздальский и, как человек
сам стремившийся к занятию митрополии, воспользовался случаем представить
Дмитрию Ивановичу детально все темные подробности поставления Пимена, чем снова
вооружил его против последнего. ? 1384 г. великий князь отправил к патриарху
Дионисия и Симоновского архимандрита Феодора с подробным и документальным
изложением незаконно учиненного посвящения Пимена в митрополита; князь требовал
лишить Пимена сана и возвести на его место Дионисия. Подавляющих доказательств
подложной вставки имени Пимена в просьбу ? поставлении митрополита патриарх
теперь не мог уже отрицать. Поэтому он представил себя невольно введенным в
обман и постановил решение об низложении Пимена, если обвинения против него
окажутся справедливыми. Для расследования дела на месте патриарх отправил в
Москву двух митрополитов с чиновниками, которые, в случае действительных вин
Пимена, имели поручение поставить митрополитом Дионисия. Этой условностью
решения и особым посольством патриарх делал последнюю попытку отстоять Пимена и
примирить с ним князя. Патриаршие послы прибыли зимой 1384 г. в Москву, а
Дионисию не суждено было достичь ее. На беду себе Дионисий держал путь из КПля
через Киев, где сидел в то время озлобленный Киприан. С помощью киевского князя
Владимира Ольгердовича Киприан схватил Дионисия и посадил в заключение, где тот
менее чем через год скончался (15 октября 1385 г.); в этот день празднуется и
его память (канонизован в неизвестное время). Между тем патриаршие послы в
Москве нашли обвинения против Пимена правильными и лишили его сана. Но Пимен
бежал в КПль апеллировать на состоявшееся решение и искать восстановления своего
звания. Патриарх не думал ставить на Русь нового митрополита, а желал устроить
на русской митрополии прежде поставленных: если не Пимена, то Киприана, хотя
Киприан, после захвата Дионисия, был вдвойне неугоден московскому князю. Когда
прибыл в КПль Пимен, патриарх особой грамотой вызвал и Киприана для
окончательного суждения: кому из них двоих следует стать митрополитом всея Руси?
Князь, не думавший ? Киприане, особенно не желал теперь Пимена и с Симоновским
архимандритом Феодором послал новые обвинения на Пимена и требование его
окончательного низложения. Ход дела почему-то замедлился, но склонился в сторону
полной реабилитации Киприана. Вследствие этого Пимен и перешедший на его сторону
архимандрит Феодор, по словам греческого документа, сделались единомышленниками,
и, вступив в заговор между собой, и дав друг другу клятвы и сделав некоторые
взаимные обязательства, и вступив в неподобные связи, бежали из КПля в Анатолию
- к туркам, и, найдя у них поддержку, осыпали многими ругательствами и царство и
церковь. Но эта открытая вражда Пимена против патриарха не привела ни к чему. Не
явившийся на патриарший собор по формальному приглашению Пимен был осужден
заочно, и митрополитом всея Руси утвержден Киприан (в конце 1387 г., начале 1388
г.). Киприан, однако, не решался немедленно отъезжать в Москву, потому что был
уверен в нерасположении к себе великого князя, особенно за недавнюю вопиющую
историю с Дионисом Суздальским. За то не побоялся возвратиться к князю Пимен.
Пимен и Феодор в таком невыгодном свете представили вел. князю соборный суд
патриарха, что склонили из двух зол избрать меньшее, т.е. принять Пимена. Пимен,
несмотря на принятие его князем, все-таки хорошо сознавал незаконность своего
положения и, позапасшись деньгами, через несколько месяцев снова отправился в
КПль добиваться своего оправдания. ? это время (1389 г.) КПльскую кафедру вместо
умершего патриарха Нила занял новый патриарх Антоний, который снова соборным
актом подтвердил предшествующее решение по делу Киприана и Пимена, так что
последний, приближаясь к КПлю, был уже дважды низложенным. Пимен, не въезжая в
столицу, хотел было начать переговоры по своему делу из ее предместий, но в
Халкидоне скончался 11 сентября 1389 г. Теперь Киприан оставался без соперников.
К его же благополучию 19 мая 1389 г. умер и не желавший принять его вел. князь
Дмитрий Иванович. Новый князь Василий Дмитриевич (1389-1425 г.) согласился
принять Киприана, и этим смута закончилась.
Во время описанной смуты сильно упал в глазах русских нравственный авторитет
греков, отголоски чего мы увидим впоследствии, упал также и авторитет
митрополичьей власти пред властью русских государей, потому что приучил
последних выбирать себе из нескольких митрополитов более угодного, а неугодного
без рассуждений удалять.
С 1371 г. ведет свою известность псковско-новгородская секта стригольников,
отрицавшая действительность иерархии потому, что все ставленники опорочены
симонией. Споры на эту тему прошли перед нами в начале XIV в. по поводу борьбы
тверского велик. князя Михаила Ярославича против митр. Петра. Они не замерли.
Преемник митр. Петра греч. митр. Феогност слыл среди новгородцев, как любитель
собирать тяжелую денежную дань. При его преемнике, митр. Алексии, западные
литовские конкуренты Алексия, Роман и Феодорит, врывались в пределы Алексия и
пытались рукополагать ставленников, которых, конечно, не мог признать законными
митр. Алексий. Новое десятилетие состязаний Киприана и Пимена породило в среде
их ставленников тоже сомнения: кто из них канонически законен и кто нет? Все это
подливало масла в огонь неумиравших споров ? законности всей иерархии, и
греческой, и русской, а на почве этих споров сложилось сектантское движение
стригольников.

Митрополит Киприан (1390 - 1406 гг.).
Поставленный митрополитом русским в 1375 г., т.е. уже 15 лет тому назад, митр.
Киприан провел почти все это время вне Москвы. Но ему суждено было прослужить
еще 16 лет (до 1406 г.) уже в прочном положении московского митрополита. Своей
выдающейся разносторонней деятельностью в духе возвеличения Москвы и русской
церкви, он вошел в серию ее святителей, прославленных и канонизованных. Память
его празднуется 16 сентября.
Митр. Киприан прибыл в Москву через Киев в начале 1390 г. Вступив в союз с
московским князем, митрополит Киприан, как и его предшественники, намеренно или
ненамеренно своей иерархической деятельностью содействовал Москве в ее собирании
земли русской. Такова, напр., его борьба (хотя и неудачная) с Новгородом из-за
месячного суда.
B борьбе новгородцев с московскими митрополитами по церковным вопросам всегда
сказывались мотивы политические.. Время церковной смуты давало благоприятные
условия для выражения сепаратистских стремлений новгородцев в церковной сфере. И
вот, в 1385 г. все духовные и мирские люди Новгорода единодушно постановили на
вече и целовали крест в том, чтобы впредь им не являться на суд в Москву к
митрополиту, и не давать ему месячного суда в Новгороде, а судиться окончательно
у своего владыки.
Здесь разумелся суд апелляционный, который митрополиты производили в Новгороде
или сами лично, или через своих уполномоченных каждые три года на четвертый в
течение одного месяца. ? т? время иметь право на суд значило иметь право на
получение судебных пошлин. Суд апелляционный оплачивался двойными пошлинами и
потому был вдвойне дорог для митрополитов, тем более, что с ним связывались и
другие солидные доходные статьи. За самый приезд в Новгород митрополиты брали
поголовную дань со всего духовенства епархии, известную под именем "подъезда";
дань эта одинаково взималась даже и в том случае, если митрополиты не сами лично
приезжали для месячного суда. Содержание митрополиту и его свите ("корм") во
время суда также полагалось на счет новгородцев и было подобно современным
"командировочным" настолько богатым, что превращалось в особую кормовую дань,
превышавшую действительные потребности месячного содержания. Кроме того, за свое
архипастырское благословение митрополиты получали и от народа и от духовенства
так называемые "дары" и "поминки." ? общей сложности, по приблизительным
подсчетам историков, новгородцы затрачивали деньгами и натурой на митрополитов
до 60 тысяч рублей в оценке на дореволюционные рубли конца XIX и начала XX в. А
так как эти рубли были равны половине ам. доллара, то сумму эту можно
представить приближаясь к 30.000 нынешних ам. долларов. Отсюда понятна
настойчивость в возникшем споре из-за месячного суда с той и другой стороны.
Новгородцы положили удачное начало борьбе, когда в 1385 г. митр. Пимен побежал в
КПль апеллировать на суд патриарших послов и хотел в Новгороде предварительно
запастись деньгами в счет месячного суда. Новгородцы не дали ему суда, и Пимен,
дискредитированный в своем митрополичьем авторитете осуждением патриарших
послов, не нашел средств бороться с новгородцами и ушел ни с чем. Последующее
недолговременное сидение Пимена на митрополичьей кафедре (1388-1389 г.) было так
фальшиво и непрочно, что борьба с Новгородом была для него немыслима. Но
митрополит Киприан, сидевший в это время в КПле и уже утвержденный на кафедре
русской митрополии, еще издали был заинтересован уплывавшей из его рук доходной
статьей в виде новгородского месячного суда и озаботился гарантировать ее себе
при содействии расположенного к нему патриарха. Пред отправлением в Россию,
Киприан испросил у патриарха Антония увещательную грамоту к непокорной
новгородской пастве с предписанием покоряться суду своего митрополита. Грамота,
однако, не произвела желательного действия. Устроившись в Москве, новый
митрополит сам отправился в Новгород в феврале 1392 г. Там встретили его с
честью и торжеством. Митрополит отслужил три парадных литургии, но когда, по
окончании третьей в Софийском соборе, он с амвона с крестом в руке начал просить
новгородцев дать ему суд по старине, то все они в один голос отвечали:
"господине! ? суду есмя крест целовали и грамоту списали промежи себя
крестную,что к митрополиту не зватися." Все просьбы митрополита остались
напрасными, и он уехал на третий день в Москву, наложив церковное отлучение на
всех новгородцев во главе с архиепископом. Вслед затем Киприан отправил на
новгородцев жалобу к патриарху. И те с своей стороны также отправили в КПль
посольство с просьбой не только освободить их от суда митрополичьего, но и от
обязательства для новгородского архиепископа являться в Москву по вызовам
митрополита, и с угрозой, в случае отказа в их просьбе, принять латинскую веру.
Патриарх на оба представления ответил двумя посланиями к новгородцам, в которых
безусловно брал под свою защиту митрополита, подтверждал наложенное им отлучение
и указывал единственный путь освобождения от него - это подчинение всем
требованиям своего архипастыря. Патриаршие грамоты принесены были на Русь в 1394
г. Но еще в 1393 г. принял участие в борьбе митрополита с новгородцами великий
князь Василий Дмитриевич. Очень хорошо понимая, что с церковным обособлением
новгородцев для Москвы терялся бы важнейший путь к влиянию на политические дела
Великого Новгорода, он через свое посольство потребовал у новгородцев выдать ему
их крестоцеловальную грамоту с обещанием за покорность препроводить к ним со
стороны митрополита отмену отлучения. Новгородцы не согласились, и началась
война. Войска великого князя захватили у новгородцев Торжок, Волок-Ламский,
Вологду и опустошили другие волости. Новгородцы также завладели некоторыми
городами московского княжества, но, в конце концов, сдались и исполнили все
московские требования. Но когда митр. Киприан на следующий год (1395 г.)
отправился в Новгород за месячным судом, то снова получил неожиданный отказ. На
этот раз, не находя в силу каких-то политических обстоятельств поддержки у
великого князя, принужден был отложить карательные меры и попытаться склонить на
свою сторону упорствующих какими-нибудь другими средствами. ? видах миролюбивой
политики он прожил в Новгороде с шестой недели поста до Троицкой субботы, но
уехал опять ни с чем. Вероятно, по этому же делу в 1396, 1397 и 1401 годах
вызывался в Москву новгородский владыка Иоанн и в последний свой вызов был даже
отрешен от кафедры. Все-таки Новгород в этом деле остался победителем и на
последующее время.
Митрополит Киприан, как проведший первые 15 лет своего управления русской
церковью в Литве, не был узким москвичом в своей церковной политике и не забывал
своих юго-западных епархий. После занятия всероссийской кафедры, он дважды
уезжал из Москвы в Литовскую Русь (в 1396 и 1404 г.) и оба раза оставался там
приблизительно по полтора года. B Литве в это время судьба православной церкви в
принципе изменилась к худшему. ? 1386 г. состоялся известный брак литовского
князя Ягайло с польской королевой Ядвигой, соединивший Литву и Польшу под одной
короной и повлекший за собой введение в Литовском княжестве католичества в
качестве государственной религии. Возможность такого положения для православия
чрез это была потеряна, хотя была уже недалека от действительности потому, что
все дети Гедимина (1315-1341) и Ольгерда (1345-1377) были крещены в православную
веру, и сам Ягайло и его двоюродный брат Витовт, посаженный в качестве
наместника управлять Литвой, были по рождению православными. Теперь же тот и
другой приняли католичество. До открытых гонений на православие в русской по
духу и культуре Литве было еще далеко, тем не менее антирусские и
антиправославные течения уже начались и развивались сrеsсеndо. Киприан не
вступал в столкновение с новыми веяниями и умел поддерживать дружбу с Ягайлом и
Витовтом. Ягайло, сделавшись королем польским, под влиянием латинского
духовенства, сразу же занялся мыслью ? церковном соединении своих православных
литовских подданных с подданными королевства польского и завел об этом речь с
митрополитом Киприаном в первый же его литовский визит в 1396 г. ? т? время еще
думали об унии не столь уродливой и насильственной, какая была введена
впоследствии. Надеялись еще устроить дело со всей восточной церковью в лице
КПльского патриарха. ? таком смысле и был предложен план унии митрополиту
Киприану. Последний, как натурализовавшийся грек, охотно принял его к сердцу
потому, что тогдашние греки горячо мечтали ? соединении церквей, как
единственном средстве привлечь силы европейских государей для спасения
погибающей византийской империи, и, нужно заметить, хотели верить в возможность
действительного воссоединения, а не беспрекословного подчинения папе. Король и
митрополит вступили в переговоры с КПлем. ? следующем же году патриарх ответил
тому и другому посланиями. Королю он отвечал: "ты пишешь ? соединении церквей: и
мы усердно желаем этого, только это не есть дело настоящего времени, потому что
у нас идет война с нечестивыми (т.е. турками), пути нам заперты, дела наши
находятся в стесненном положении; при таких обстоятельствах возможно ли, чтобы
пошел кто-нибудь от нас на составление там, (т.е. на Руси) собора? Если Бог
пошлет мир и пути станут свободными, мы готовы к этому и по собственному
побуждению. А, чтобы это случилось, усердно просим твое благородие соединиться с
благороднейшим королем венгерским и выступить с твоим войском на сокрушение
нечестивых; тогда, по освобождении путей, удобно может состояться и соединение
церквей, как желает этого твое благородие и как желаем этого и мы." B послании к
Киприану патриарх также просит его привлечь короля Ягайло к помощи греками
"потому что, прибавляет он, как сам ты пишешь, король великий тебе друг."
Реальных последствий эта переписка не имела. ? следующую свою литовскую поездку
митрополит Киприан, по своей дружбе с литовским князем, как будто даже
действовал не в пользу православных интересов. Он лишил сана по настоянию
Витовта туровского епископа Антония, действительная вина которого, как можно
догадываться по некоторым данным, состояла, собственно, в очень откровенной и
энергичной оборонительной борьбе с наступательной политикой водворявшегося в
Литве латинства. Не даром митрополит, угождая князю, с другой стороны,
по-видимому, не считал преступником и Антония, потому что послал его на
жительство в Москву в Симонов монастырь и "приказа его покоити всем и никакож ни
в чем не оскорбляти, точию из монастыря не исходити."
Митрополит Киприан, довольный объединением в своем лице обеих половин русской
митрополии - московской и литовской, имел все желание воссоединить с ними и
остальную юго-западную часть русской церкви - митрополию Галицкую, которой
управлял Антоний, поставленный благодаря стараниям польского короля Казимира в
1371 году. Смерть Антония (в 1391-2 г.) приблизительно совпала с окончательным
утверждением Киприана на кафедре русской митрополии, и Киприан нашел в ней повод
простереть свое влияние на дела небольшой митрополии Галицкой. При учреждении
этой митрополии во власти польского короля, кроме Галичины находилась часть
Волыни. Поэтому, помимо епархии Галицкой и Перемышльской, Галицкому митрополиту
подчинялись также и епархии Холмская и Владимирская. Kо времени митрополита
Киприана Волынь подчинялась уже Литве, хотя и соединенной с Польшей, и пределы
Галицкой митрополии ограничивались двумя первыми епископиями. Когда умер
митрополит Антоний, то, с согласия короля Ягайла, управление делами Галицкой
митрополии захватил в свои руки соседний Луцкий епископ Иоанн, подчиненный
ведению митрополита Киприана. Опираясь на своего коронованного покровителя,
смелый и властолюбивый Иоанн не только без благословения патриарха распоряжался
Галицкой митрополией, но, продолжая оставаться в то же время Луцким епархиальным
епископом, отважился каким-то образом очень грубо нарушить права смежного с ним
по епархии Владимирского епископа. Митр. Киприан, как верховный начальник и
Луцкой и Владимирской епархии, воспользовался этим случаем, чтобы сместить
самозваного управителя митрополии. Он сделал ? нем доклад патриарху. Между тем
Иоанн, заручившись рекомендацией Ягайла, отправился в КПль в 1393 г. за
посвящением в митрополичий сан. Но здесь его озадачили предстоящим ему
предварительным разбирательством по делу с Владимирским епископом, который также
должен был вскоре прибыть в КПль. Предчувствуя неблагоприятный для себя оборот
дела, Иоанн, не долго думая, решил бежать из КПля и "сел на корабль, готовый к
отплытию." Напрасно патриаршие послы хотели задержать его до соборных
рассуждений. Иоанн отвечал им: "Галич дан мне королем, который есть местный
государь и властитель, мне не доставало только благословения патриарха, но я
получил его и больше ни в чем не нуждаюсь: что мне делать на соборе? пойду в
Галич, в свою церковь." ? трудных обстоятельствах Иоанн, как видно, хватался за
соломинку и сознательно лгал, придавая какое-то особенное значение простому
благословению патриарха, полученному им наряду с другими членами своей свиты при
первом представлении. Этим ничтожным аргументом он хотел обеспечить за собой
митрополию в надежде, конечно, на силу расположенного к нему короля. Патриарх за
такое самовольство предал епископа отлучению, ? чем и написал Ягайлу и Киприану.
Первому патриарх писал, что он посылает для управления митрополией своего
экзарха, Вифлеемского архиепископа Михаила, но может простить и поставить
митрополитом и Иоанна, только под условием его покорности и раскаяния пред его
митрополитом. А Киприану предлагалось поставить для Луцкой епархии другого
епископа, что и было им исполнено. Несмотря на все это, король продолжал
поддерживать Иоанна, и тот фактически управлял Галицкой митрополией. Даже
дружественное сближение с Ягайлом митрополита Киприана во время его приезда на
Литву в 1396 г. не поправило дела. Король, видимо, упорно не желал, чтобы на его
собственные польские владения п??стиралась власть всероссийского митрополита. А
настойчивый Иоанн все еще не отчаивался сделаться настоящим митрополитом.
Сохранилась от 1398 г. его обязательственная грамота королю, в которой он
обещается дать королю двести русских гривен и тридцать коней, если тот поможет
ему поставиться на митрополию, разумеется властью КПльского патриарха. Таким
образом, митр. Киприану почти до самой своей смерти (в 1406 г.) не удалось
столкнуть Иоанна и вообще не удалось подчинить своей власти митрополию Галицкую.
Ему в этом препятствовал и сам патриарх. Киприан пытался было присоединить к
себе епископию Перемышльскую, но получил за это от патриарха выговор. По
соизволению КПльской патриархии Галичина была воссоединена с митрополией всея
Руси, и, таким образам, единство русской митрополии, после столетнего перерыва,
было восстановлено только при преемнике Киприана - Фотие.

Митрополит Фотий (1408-1431 гг.).
Он был грек, присланный к нам из КПля. Такое назначение на первый взгляд может
показаться несколько неожиданным. Весь предшествующий ход событий клонился,
по-видимому, к тому, чтобы окончательно закрепить практику возведения в
митрополиты кандидатов - избранников местной русской власти. Поэтому настоящий
случай нуждается в некотором разъяснении.
Хотя недавняя смута и показала, что при прежнем безапелляционном авторитетном
назначении русских митрополитов по воле патриарха и не могло быть только что
прошедших перед нами соблазнительных иерархических замешательств, тем не менее
она не могла ослабить назревшей потребности государственной власти - иметь своих
близких людей во главе русской церкви. Национализм в этом отношении должен был
теперь заявить себя у русских тем сильнее, что греческая церковно-гражданская
власть низко уронила себя в их глазах своим корыстолюбием и лживостью. ? Дмитрии
Ивановиче Донском известно, что он по случаю поставления Киприана при живом
митрополите Алексии крепко бранил царя, патриарха и его синод. Его негодующие
чувства к грекам разделял сын и преемник его Василий Дмитриевич - также очевидец
смуты, за что и получил в патриаршем послании специальный выговор. "За что
пренебрегаешь ты меня," писал ему патриарх в 1393 г., "и вовсе не воздаешь мне
чести, которую воздавали предки твои, великие князья, презираешь меня и людей,
которых я посылаю к вам, так что они совсем не имеют у вас чести и места,
которые всегда имели люди патриаршие? Со скорбию слышу еще, что и ? державнейшем
и святом моем самодержце позволяешь себе некоторые (предосудительные речи).
Доносят мне, что препятствуешь митрополиту, - что есть дело совершенно
невозможное - поминать имя царя в диптихах и что говоришь: "церковь де имеем, а
царя не имеем и нисколько (о нем) не помышляем." На все это патриарх с своей
стороны, как увидим ниже, возражает целой теорией вселенского значения царской и
патриаршей власти. Враждебных чувств к грекам русские, однако, не питали и
одновременно с указанными упреками продолжали выражать почтение к своим учителям
в культуре и религии путем материальной помощи. Так, тот же князь Василий
Дмитриевич с готовностью отозвался на просьбу ? денежной помощи императору и
патриарху, осажденным в КПле султаном Баязидом в 1395-96 гг. По советам митр.
Киприана, великий князь пригласил к пожертвованиям всех князей русских и даже
литовского князя Витовта; велел произвести по всей митрополии сбор с церквей и
монастырей и собранные деньги, в количестве 20 тысяч тогдашних рублей, отослал:
"в такой нужи и беде сущим." Митр. Киприан, не будучи природным греком, вообще
был великим греческим патриотом - был по пословице plus rоуаlistе quе lе rоi
mкmе. Ради интересов империи, ради ее надежнейших связей с неоскудевающим
источником материальной помощи - с Русью, он мог желать видеть на своем месте
преемником грека. И мы знаем, что незадолго до своей смерти он вызвал к себе
своего племянника Григория Цамблака, такого же как и он натурализованного грека,
может быть, и именно с этой целью. Но подобного рода внушения митрополита
великому князю могли бы остаться совсем без приложения к делу, если бы не
благоприятствовало тому стечение обстоятельств. ? самый год смерти митрополита
Киприана, Василий Дмитриевич поссорился с Витовтом, началась между ними война. У
обеих враждующих сторон, конечно, не могло быть единства в вопросе ? замещении
митрополии. ? виду намерений Витовта - представить своего кандидата на этот
пост, московский князь находил более политичным отказаться на этот раз от
представления собственного кандидата и тем расположить греков в свою пользу.
Московские послы просили царя и патриарха назначить им митрополита "по старой
пошлине," т.е. по старому обычаю - из греков. Но и Витовт не упускал из виду
случая; он также избрал своим кандидатом грека - полоцкого епископа Феодосия и
просил посвятить его не для отдельной литовской митрополии, а как преемника
Киприану, для всей Руси, только с обязательством - быть литовским по месту
жительства, т.е. сидеть в Киеве: "поставьте его нам," писал он "митрополитом,
чтобы он сидел на столе киевской митрополии по старине и строил церковь Божию по
давнему, как наш, потому что по воле Божией мы обладаем тем городом." Все-таки
для греков удобнее было исполнить просьбу Москвы, дружба с которой в то время
считалась особенно ценной, так что закрепить ее вскоре постарались даже
посредством родственных связей с императорским домом. Всероссийским митрополитом
был поставлен 1-го сентября 1408 г. уроженец пелопонесского города Монемвасии,
Фотий. Друг Фотия монах Иосиф Вриенний в своем письме к нему прославляет его за
строгую аскетическую жизнь и ученость и, между прочим, выражает почтительный
взгляд тогдашних греков на достоинство русской митрополии: "и другие (из наших
из греков) радуются величию твоего сана и изобилию богатства и широте власти и
многочисленности народа, предстоятельство над которым тебе вверено; не потому
считаем тебя блаженным, что располагаешь несказанным богатством, но потому, что
получил изобильное средство показать свою человеколюбивую настроенность.
Приветствуем блаженного и властительнейшего митрополита России, священнейшего
Фотия."
Через год после посвящения Фотий прибыл в Киев и здесь прожил полгода, примирив
с собой Витовта. Затем он отправился в Москву и по обстоятельствам времени
должен был начать свою правительственную деятельность с упорядочения только что
пред тем расстроенного хозяйства митрополичьей кафедры. B 1408 г. жестоко
опустошил московскую область хан Едигей и самую Москву держал в осаде. B
столице, при отсутствии князя, наступила анархия, с сопровождающими ее
воровством, грабежом и разбоем. B это время бояре и слуги митрополичьи
постарались расхитить движимое имущество митрополичьего дворца. Подражая им,
всякие власти и начальства тоже хищнически управились с митрополичьими
вотчинами, т.е. с имуществами недвижимыми. Горячий нравом митр. Фотий начал
восстановлять порядок крутыми мерами. Он не щадил даже великого князя, когда и
тот оказывался повинным в нарушении некоторых финансовых прав митрополии;
известно послание митрополита к князю с упреками за секуляризацию каких-то
митрополичьих пошлин и с дерзновенной просьбой прекратить это злоупотребление. К
тому же великому князю Фотий обращался с другим посланием, испрашивая у него
содействия в утверждении за митрополией всех принадлежавших ей вотчин. Об
успехах стараний Фотия летопись говорит: "стяжанья митропольи своея церковная и
доходы Фотей митрополит нача обновляти и, что где изгибло, начат изыскивать; или
от князей и бояр изобиженно, или от иных неких лихоимцев что восхищено, села,
власти и доходы и пошлины Христова дому и Пречистыя Богородицы и свв. великих
чудотворцев Петра и Алексия, он же вся сия от них взимаше и утвержаше крепко в
дому Христове и Пречистыя Богородицы." Понятно, что такая деятельность создала
митр. Фотию "целый облак" врагов в лице различных знатных и сильных хищников,
которые постарались различными клеветами поссорить его с великим князем.
"Возсташа," - говорит Никоновская летопись под 1413 г., - "неблазии человецы на
Фотия митрополита и сотвориша на него клеветы к сыну его великому князю Василию
Дмитриевичу, многож клевет нанесоша Фотию митрополиту на великаго князя и
ссориша их и сотвориша нелюбие."
Но особенно жестоко отомстили Фотию изгнанные им "неправедные домоправители"
митрополичьи, вооружив против него литовского князя Витовта. ? 1414 г. пришла к
митрополиту весть, "еже клеветы многа сотвориша на него лукавии человецы, иже
бежаша от него с Москвы, свои его суще к черниговскому владыце, а оттуда в Литву
к Витовту - и тако ссориша его с Витовтом и брань велию воздвигоша и святей
Божией Церкви смущение и мятеж велий бысть." Мятеж этот устроил Витовт.
Клеветники сумели разжечь у него вражду к митр. Фотию. Властолюбивый князь,
мечтавший ? независимом даже от Польши литовском государстве, давно желал иметь
собственного православного митрополита, и теперь нашел повод привести свою мысль
в исполнение. ? крайнем случае он не стеснялся никакими препятствиями. Человек
он был властный, аdvеrus сujus vim nес plеbs, nес nоbilitаs Lithuаnlае, по
свидетельству польского историка Длугоша, аttоllоrе осulоs аut diсеrе аudеbаt.
Собрав в начале 1414 г. литовских епископов, Витовт предложил им войти с
ходатайством пред патриархом ? поставлении для Литвы особого митрополита.
Епископы были сначала смущены таким предложением, но Витовт принудил их
поступать как ему было угодно. Для успеха предприятия он желал придать делу
законный вид, чтобы инициатива формально принадлежала самим епископам. Он
заставил их подать себе жалобу на митр. Фотия. Будто бы митр. Фотий не хочет
посещать литовской половины своей митрополии и даже все сокровища и украшения
Киевской церкви переносит в Москву. Поэтому епископы, побуждаемые скорбью и
великой печалью ? соборной церкви киевской и ? людях Божиих, молят государя
"потащиться Господа ради подать им руку помощи." Получив в свои руки этот
документ, Витовт от слов перешел к делу; прогнал из Киева наместника и других
чиновников Фотия, обобрал все их имущество и захватил в свое владение города и
вотчины митрополичьей кафедры. Когда Фотий поспешил в Литву, чтобы успокоить
Витовта, то Витовт приказал и его самого ограбить и вернуть обратно в Москву.
Кандидатом на свою митрополию Витовт указал игумена Григория Цамблака,
племянника митр. Киприана, родом из болгарского Тырнова. Подобно своему дяде,
Григорий состоял некоторое время в клире КПльского патриарха, затем был клириком
при Молдавском митрополите, игуменом Дечанского монастыря в старой Сербии и
игуменом греческого Плинаирского монастыря. Вызванный письмом Киприана, он
получил весть ? его смерти, будучи уже в пределах Литвы; здесь Григорий и
остановился. Неизвестно, какое положение он занимал в Литве в течение 8 лет с
1406 по 1414 г., но, вероятно, обратил на себя внимание князя своим умом и
талантами, ? которых можно судить по его проповедям. Осенью 1414 г. Витовт
созвал собор, на котором, несмотря на робкие возражения некоторых епископов,
предлагавших князю примириться с Фотием, был избран Григорий и отправлен в КПль
для поставления. Но еще ранее Григория прибыли в КПль послы Фотия и вооружили
патриарха против литовской затеи. Рукоположение Григория было не просто
отклонено, но он извержен был из сана и предан отлучению за производимую им
церковную смуту. Витовт и Григорий однако не убоялись строгого суда патриарха. ?
начале 1415 г. князь снова созывает собор и на нем уже требует у епископов
независимого от патриарха поставления Григория. Епископы пытались представить
против этого канонические возражения, но раздраженный Витовт, по словам нашей
летописи, сказал им: "аще не поставите ми митрополита в моей земли на Киев, то
зле умрете." Впрочем, уступая требованиям православных, Витовт сделал попытку
получить митрополита законным путем и посылал в КПль с просьбой поставить ему
митрополита "по правилам," т.е. по воле патриарха, при чем назначал крайние
сроки для ответа; Ильин день, Успенье и, наконец, Филиппов день 14 ноября. Не
дождавшись ответа, Витовт пригласил заблаговременно епископов для посвящения
Григория, и на другой день, по истечении крайнего срока, т.е. 15-го ноября 1415
г. Григорий был поставлен митрополитом в Новогрудке литовском. Литовские
епископы принуждены были оправдывать свой поступок в особой окружной грамоте.
Она представляет собой образец очень слабой аргументации. Епископы ссылаются на
а) 1-е апостольское правило, дозволяющее двум или трем епископам поставлять
епископа, б) на пример поставления Климента Смолятича и на пример сербов и
болгар, с) на равно действующую во всех православных епископиях благодать св.
Духа и d) на симонию, царящую в КПле, хотя за день перед тем, т.е. 14 ноября они
еще согласны были получить оттуда поставленного им архипастыря, если бы таковой
явился. От себя Витовт также издал грамоту, в которой прикидывается ревностным
попечителем православной церкви и укоряет Фотия за хищение святынь и сокровищ
Киевской церкви, за нежелание заботиться ? ней и, наконец, за неисполнение будто
бы данного им обещания - поселиться на жительство в Киеве. Обвинять Фотия по
первому пункту вероятно были некоторые поводы, но по второму и третьему
обвинения были совершенно ложными. Фотий через два года по прибытии в Москву
выезжал для обозрения западных епархий и пробыл там более года (1411-1412 гг.).
Невероятное обещание Фотия - перенести резиденцию митрополичьей кафедры в Киев -
видимо измышлено было на основании его обещаний - как можно чаще посещать
литовские епархии. Стремясь сильнее уязвить московского митрополита, Витовт
побудил епископов кроме всего этого написать возмутительный по своему содержанию
акт отречения от Фотия: "Бывшему до сих пор митрополиту Киевскому и всея России
Фотию мы епископы Киевской митрополии пишем по благодати св. Духа: с тех пор как
ты пришел, видели мы, что многое делаешь ты не по правилам апостольским и
греческим, а мы по правилам терпели (тебя) как своего митрополита и ждали от
тебя исправления; но мы услышали ? тебе и уверились ? некоторой вещи, которая не
только не по правилам, но и подвергает тебя извержению и проклятию, и ты сам
сознаешься в этом, испытав свою совесть, а мы не пишем ? ней, не желая срамить
себя; итак объявляет тебе, что по правилам не признаем тебя за епископа, и это
есть наше конечное к тебе слово," т.е. епископы обличали Фотия в каком-то
срамном грехе. Возмущенный деяниями литовских епископов и жестоко оскорбленный,
опозоренный ими пред лицом своей паствы, митр. Фотий не мог не кипеть
негодованием, и в своем ответном окружном послании щедро осыпал их бранными
эпитетами, называя "гнусными, скверными, смрадными, окаянными, не священными,
помраченниками, волками, богоненавистными, безбожными..." Язвительно возражает и
против софистических обвинений КПльского патриарха в симонии... "Рци ми,"
обращается он к епископу полоцкому, "прельщенный не-епископе полочьски Феодосие:
попреставлении святаго почившаго митрополита Киприана не ты ли был, погыбелеще,
шел на митрополию? И ты сам окаянне веси, елика еси порекл (обещал) сребра и
золота ? том ставлении; аще бы еже по мзде деемо было се, а тебе же бы не
отослали бездельна, но с уничтожением великим и студом отослаша." "Да и еще
поискал," пишет он ? Цамблаке, "прельщенный Григорьи и порицая (обещая) многая
имения, и не послуша его, но и еще из сану священничьства изверже его вселенский
патриарх и прокля и едва убежа казни." Браня епископов, Фотий в своем послании
почти совсем не касается главного виновника устроенной ему неприятности -
Витовта: очевидно, он не терял надежды на возможность примирения с литовским
князем и прекращения церковного мятежа; об этом он выражается так: "надеюсь на
человеколюбие Божие, еже быти тому вскоре." ? прекращении мятежа митрополиту
Фотию усердно содействовал патриарх. По просьбе Фотия, патриарх Евфимий в 1415
г. предал самочинно поставленного Цамблака извержению и проклятию; тоже сделал в
следующем году и новый патриарх Иосиф. Но долгое время с удивительным
невниманием относились в Литве к патриаршим проклятиям, и не ими прекращен был
мятеж, а добровольным удалением самого Цамблака с кафедры, приобретенной им
такой дорогой нравственной ценой. Обыкновенно думают, что Цамблак умер в 1419
или 20 г.; так сообщают русские летописи. Другие известия отодвигают несколько
вперед год смерти Цамблака. Никто определенно не указывает места его смерти.
Румынские летописи говорят ? переходе Цамблака в Молдавию и продолжают его
биографию далее. ? румынской ученой литературе это известие стало принятым. ?
русской науке оно не было развито с достаточной основательностью. Полно и
убедительно раскрыл его в 1904 г. в своей диссертации ? Григории Цамблаке прив.
доц. СПБ Университета А. И. Яцимирский. До Яцимирского личность Григория
усматривали в различных его соименниках, действовавших в то время в Молдавии. Но
никто не мог догадаться, что под известным книжным писцом, схимником Нямецкого
монастыря Гавриилом, начавшим свою просветительную деятельность в Молдавии как
раз в 20-х годах XV века, и кроется Григорий Цамблак в схиме. На основании
исследования подлинных, собственноручных рукописей Гавриила (Григория), русский
ученый доказывает, что бывший русский митрополит еще более тридцати лет
неустанно работал на книжном поприще и умер 88 лет около 1452 года. Kо времени
удаления Цамблака с кафедры, политические веяния, благодаря которым Витовт
поторопился завести себе особого митрополита, изменились: вражда с Москвой
улеглась, а на место ее обострились отношения Витовта к Польше, от которой он
втайне замышлял отделиться. Поэтому литовский князь покорился решению патриарха
и отдал свои епархии снова Фотию.
Характер всей описанной истории невольно заставляет обратиться к оценке
нравственной личности Григория Цамблака. Правда, скудные биографические сведения
? нем не дают для этого достаточных материалов, но все немногое, что вытекает из
них, клонится не в пользу нашего героя. Подозрительным является уже самый
подвижной образ жизни Григория: то он утверждается в одной из национальных
восточных церквей, то вдруг запутывается в какие-то таинственные затруднения,
терпит служебный крах и перебирается в другую и т.д. Так поступают обыкновенно
авантюристы. ? России Григорий ведет себя как бесцеремонный интриган, не
стеснявшийся нравственными препятствиями, пред которыми отступил бы человек, не
искусившийся в борьбе за существование. Войдя в доверие Витовта и, очевидно,
играя на струне его политических вожделений, он презирал все остальные
авторитеты: - патриарха, митрополита и, наконец, самой высшей литовской
иерархии. Будучи канонически правильно изверженным из священного сана и
отлученным от церкви, Григорий не убоялся принять посвящение в митрополита.
Последовавшее затем еще двукратное (всего троекратное) патриаршее проклятие
также не помешало ему быть верховным раздаятелем благодати в западнорусской
церкви до 1420 г. Таким образом, историк вынуждается дать непохвальный отзыв ?
нравственном характере Григория Цамблака. Но со всей решительностью историк
обязан отклонить возводимое на этого митрополита обвинение в униатстве, которое
возникло по недоразумению и поддерживалось, с одной стороны, в Москве, благодаря
ее историческому раздражению против Григория, а с другой, позднейшими униатскими
западнорусскими писателями, благодаря тенденциозному извращению у них всей
русской истории. Факт, послуживший поводом к недоразумению, в действительности
был таков. Витовт посылал Григория с несколькими литовскими епископами и
священниками в начале 1418 г. на известный Констанцский собор (продолжавшийся с
1414 по 1418 г.) для переговоров об унии с римской церковью. Прусский летописец
Линденблатт рассказывает, что когда "посланные на констанцский собор литовским
князем Витовтом епископы и священники, ? которых Витовт писал папе, что они
желают сделаться христианами (!!), были спрошены об этом, то они через польских
послов, отправленных на собор Ягеллом, заявили, что они вовсе не намерены
покориться римскому престолу и приехали в Констанц только по требованию своего
князя. Этим, прибавляет Линденблатт, были очень посрамлены поляки и осмеяны пред
всем собором." Причина настоящего посольства для переговоров об унии кроется в
тогдашних обстоятельствах внутренней политики соединенного польско-литовского
государства. Король Ягайло ревностно стремился к действительному объединению
Литвы с Польшей и видел могучее средство для этого в окатоличении первой. По его
стараниям на торжественном Городельском сейме 1413 г. союз Литвы и Польши снова
подтвержден: литовское католическое дворянство получило права и привилегии
польской шляхты, а православные дворяне были лишены этих прав в государстве.
Тут-то и вставала вновь в голове Ягайла мысль об унии их с Римом. Витовту идея
эта не могла быть по душе, потому что он тяготился даже и гражданской унией
Литвы с Польшей, но, не имея сил идти против рожна, плыл по течению и принужден
был исполнять политическую программу Ягайла. Когда Ягайло пожелал, чтобы митр.
Григорий отправился в Констанц, Витовт не мог этому препятствовать. Но
православные литовские епископы - или потому, что сами хорошо понимали политику
Витова, или потому, что прямо получили от него негласное дозволение поступать,
как хотят, - решительно, можно сказать, демонстративно отказались от унии,
объясняя самый свой приезд в Констанц принуждением Витовта. Этого не могло бы
быть, если бы унии искренне добивался сам Витовт, который в нужных случаях
властно распоряжался епископами. Не даром и летописец Линденблатт замечает, что
отказом православных были посрамлены собственно поляки - послы Ягайла.
После Цамблака Фотий сделался снова митрополитом всероссийским. K этому нужно
прибавить, что он был митрополитом всероссийским в полном смысле этого слова,
т.е. простирал свою власть и на Литву и на Галичину, т. к. еще при поставлении
Фотия в 1408 г. патриарх не счел нужным продолжать управление Галицкой
митрополией чрез своих наместников, назначавшихся туда после самозваного
митрополита Иоанна, и приписал ее к митрополии всей Руси для поднятия престижа
Фотия. С водворением в Литве Цамблака, Галичина, как часть соединенного
Литовско-Польского Королевства, конечно, переходила под его власть, а после 1420
года снова перешла в ведение всероссийского митрополита Фотия, который несколько
раз посещал ее во время своих поездок в западную Русь.
Иерархическая власть митрополита, находясь возле Московского князя, и в лице
Фотия продолжала делать услуги интересам московской власти.
Хотя и безуспешно, митрополит Фотий продолжал вести унаследованную им от
предшественника борьбу с новгородцами из-за месячного суда. "Когда я пришел на
митрополию русскую," рассказывает он сам, "то меня сопровождали послы святого
царя и святого патриарха и всего вселенского синода, и они принесли патриаршие
грамоты (новгородцам) ? церковной старине и были у них в Новгороде с
предъявлением требования, чтобы они новгородцы старины церковные, суда позывного
отступились церкви Божией и мне святителю по старине. И они старины не
отступились. Потом приезжал ко мне Владыка Иван (1412 г.) и обещался мне старину
церковную оправить, и не оправил. А потом присылали ко мне новгородцы ставить в
архиепископы Симеона (1416 г.), а после него Евфимия (1424 г.), и я обоих
посвятил в архиепископы, и эти архиепископы также обещались мне старину
церковную оправить, а равно и все послы новгородские давали твердое слово, чтобы
старины им отступиться церкви Божией и мне. Как владыки не оправили старины
церковной так и новгородцы не отступились этой старины и до настоящего времени."
Митр. Фотий не находил полезным злоупотреблять церковными клятвами для усмирения
непокорных новгородцев и придумал для этого другую меру. B 1429 г., по смерти
новгородского архиепископа Евфимия, он объявил им, что до тех пор не поставит им
нового архиепископа, пока они не сдадутся на его требования. Но вскоре
последовавшая затем смерть самого Фотия (1431 г.) оставила спор нерешенным,
Еще в начале своего управления русской церковью, в 1411 г., митрополит Фотий
услужил московскому князю Василию Дмитриевичу тем, что был посредником в
заключении почетного для великого князя брака его дочери Анны с старшим сыном
КПльского императора Мануила Иоанном, а к концу своей деятельности сказал сыну и
преемнику Василия Дмитриевича Василию Васильевичу (1425-1562 г.) и еще более
серьезную услугу. По смерти Василия Дмитриевича в 1425 г. его место по праву
старшинства должен был занять родной брат его, князь звенигородский и галичский
Юрий Дмитриевич; между тем Василий Дмитриевич посадил на великокняжеском столе
своего сына Василия, желая начать этим новый порядок престолонаследия. Обиженный
князь Юрий открыл против Василия Васильевича военные действия. Но, сознавая
слабость своих сил, начал искать примирения. Москва не соглашалась на перемирие
и требовала от Юрия полного мира и отречения от своих претензий. С предложением
московских условий к нему в Галич отправился митрополит Фотий и, когда Юрий стал
упорствовать, митрополит оставил Галич, лишив его вместе с князем своего
благословения. Тут, по рассказу летописей, за словами митрополита последовала
сверхъестественная помощь: в Галиче открылся страшный мор. Князь Юрий принужден
был воротить митрополита с дороги и просить его ? прекращении Божьей кары,
обещая покорность Москве. По молитве Фотия мор прекратился, и мир был заключен.
Правда, по смерти митр. Фотия в 1431 г., Юрий Дмитриевич возвратил Василию
Васильевичу свои крестоцеловальные грамоты и отправился в Орду искать великого
княжения, вследствие чего и Василий Васильевич должен был ехать туда же.
Возвратившись из Орды в следующем 1432 г., великий князь Василий Васильевич мог
заняться вопросом ? преемнике митрополиту Фотию.
Национально-политическое самосознание Москвы к этому времени настолько возросло,
что митрополит из греков считался уже для нее нежелательным. Среди русских уже
начинала бродить мысль ? том, чтобы не только избирать митрополитов у себя дома,
но здесь же и поставлять их независимо от КПля. Недаром в двух списках чина
поставления в епископы 1423-го и 1424-го годов (выработанного еще при
митрополите Киприане), читается такое обещание хиротонисаемого: "еще же и на том
обещаваются: не хотети ми приимати иного митрополита, разве кого поставят из
царя-града, как есмы то изначала прияли." B настоящем случае в Москве решили
избрать митрополита из своих русских людей, но вследствие политических
замешательств, не успели устроить этого дела в скором времени, так что Москву
успел опередить литовский князь Свидригайло. B 1432 г. он послал в КПль
ставиться в митрополиты смоленского епископа Герасима.

Герасим (1433-1435 гг.).
B следующем году Герасим возвратился из КПля митрополитом. Спорный вопрос: был
ли Герасим поставлен митрополитом всей России или только Литовским? Новгородские
летописи и житие новгородского архиепископа Евфимия называют его "митрополитом"
Московским и всея России, или "Киевским и всея России," но в новгородских
источниках на этот счет могло быть намеренное извращение действительности.
Появление Герасима для новгородцев было очень кстати в их борьбе с московскими
митрополитами из-за месячного суда. K нему они отправили для поставления своего
кандидата в архиепископы Евфимия II, которого не хотел посвящать митрополит
Фотий. Естественно поэтому, что новгородцы могли тенденциозно, титуловать
Герасима митрополитом "всея России." Хотя, с другой стороны, как будто не без
значения тот факт, что московский кандидат на митрополию был отправлен в КПль
только после насильственной смерти Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г.
по подозрению в политической измене.
Со стороны Москвы в преемники митр. Фотию предназначался рязанский епископ Иона.
Боясь, чтобы патриарх не отклонил этого кандидата, великий князь избрание его
обставил с особой торжественностью, привлек к участию в избрании всех епископов,
представителей белого духовенства, монашества, бояр и земских людей. Но епископу
Ионе, нареченному в митрополиты в конце 1432 г., не удалось пойти в Царьград за
посвящением довольно долгое время. По-видимому, фигура митр. Герасима, по
непоследовательности КПльской патриархии (а отчасти и подкупности), украшенного
титулом "всея Руси," требовала со стороны Москвы борьбы и устранения его с
дороги своему кандидату на "всю Русь." И бесспорно еще великим препятствием был
ряд неурядиц на московском великокняжеском столе. Юрий Дмитриевич продолжал
враждовать с Василием Васильевичем и в 1433-34 годах дважды одолевал его и
занимал великое княжение. Только со смертью Юрия в 1434 г. князь Василий крепко
сел на великом княжении. Теперь, в конце 1436 или начале 1436 г. Иона
отправляется в КПль. Но излишняя медлительность была причиной того, что Иона не
получил митрополии, так как ранее его прибытия (в половине 1436 г.) греки,
соображаясь с своими собственными интересами, поставили на русскую митрополию
своего, крайне нужного им, выдающегося кандидата - Исидора.

Исидор (1436-1441 гг.).
B конце 1435 г. было уже предрешено созвание так интересовавшего греков
Феррарского собора для соединения церквей. Греки начинали готовиться к этому
собору и не могли в виду этого оставить праздной кафедры русской митрополии.
Кроме того, они озаботились, чтобы и замещена была на этот раз русская
митрополия как можно целесообразнее. Русский кандидат в данном случае был для
греков совсем нежелателен. Как узкий националист, он мог совсем не разделять
греческих вожделений и не пожелать явиться на предполагаемый собор. Выдающаяся
по своей чести и значению русская кафедра была замещена также выдающимся по
образованию и специально униональным симпатиям человеком. Исидора греческие
хронисты называют образованнейшим человеком своего времени, а наши русские
летописи - "многим языком сказателем." Русский писатель - очевидец
Ферраро-Флорентийского собора свидетельствует ? нем, что "боле всех греки мнили
его великим философом." ? 1433 г. Исидор уже посылался императором Иоанном
Палеологом на Базельский собор для переговоров ? соединении церквей, результатом
которых и явилось созвание собора Феррарского. Таким образом, с назначением
Исидора на русскую митрополию в глазах греков обеспечивалось участие русской
церкви в задуманном деле соединения церквей. Но эти надежды греков на Исидора
нужно понимать не в том смысле, что греки заранее предвидели в нем человека,
готового изменить православию, потому что сами они представляли себе унию
совершенно в другом роде. Греки были уверены, что им удастся доказать свою
правоту и убедить самих латинян сделать им догматические уступки. И в Исидоре
греки ценили не его готовность быть изменником вере отцов, чего они совсем не
желали и не ожидали от него, а только его горячие симпатии к делу соединения и
высокую образованность, как силу, с помощью которой они надеялись одержать
победу над латинянами. Назначая на русскую кафедру в данный момент своего
соотечественника, греки преследовали вместе с тем и ту прозаическую цель, чтобы
наверное располагать для предстоящего собора русскими деньгами, в которых у
самих у них был крайний недостаток. Когда возникали толки об устройстве собора в
КПле и необходимых для того средствах, то патриарх говорил: "если бы
потребовалось и до ста тысяч аспров, то можно собрать с епископов: митрополит
русский один привезет такую сумму."
Вместе с Исидором возвратился из КПля и епископ Иона. Они прибыли сюда на
светлой неделе в 1437 г. Василий Васильевич был очень огорчен и обижен
неожиданным для него замещением русской митрополии и готов был сначала совсем не
принимать Исидора. Но вскоре переменил гнев на милость. Сам он в одном послании,
писанном позднее в КПль, говорит об этом так: "и ? ком не посылахом, ни паки
кого просихом, ни требовахом, того к нам послаша, а реку - сего Исидора: и Богу
ведомо, аще не быхом того нашего изначальнаго православнаго христианства
соблюдали и страха Божия аще не быхом в сердце имели, то никакоже не хотехом его
прияти отинудь. Но за царскаго посла моление и за святейшаго патриарха
благословение и за онаго (Исидора) сокрушение и многое покорение и челобитие
едва-едва прияхом его. Егда же понуди нас покорение его многое и челобитие,
прияхом его яко отца и учителя со многою честию и благим усердием, по-прежнему,
яко же и онех предних митрополитов наших русских, мняще, яко да и сей един от
них есть, не ведуще, еже напреди хощет от него кое дело быти." ? этих властных
словах великого князя уже слышится наступление новой эпохи в истории русской
митрополии, когда воля КПля в назначении русских митрополитов должна безусловно
уступить воле московского государя...
Принятый великим князем, Исидор тотчас же должен был собираться на Феррарский
собор; для чего должен был предварительно посвятить в это дело самого князя.
Русские сказания, написанные уже после собора, уверяют, что Василий Васильевич
много возбранял Исидору идти на соединение с римлянами, но фактическая
обстановка состоявшегося путешествия Исидора говорит за то, что это неправда.
Несомненно великий князь вначале мог удивиться и выразить свои сомнения на счет
этого странного предприятия греков. Но потом был убежден Исидором, что
соединение церквей, благодаря которому спасется греческая империя, возможно и
без жертвы православным вероучением. Доверяя ученому и умному греку, великий
князь отправил его с многочисленной свитой, соответственно достоинству своего
государства: "а людей," пишет участник путешествия, "много было, 100 (человек) с
митрополитом Исидором, более всех (других архиереев), занеже славна бе земля та
и Фрязове зовут ее Великая Русь." Не без помощи великого князя митрополит Исидор
мог забрать с собой и такое огромное количество денег, которое в натуральных
ценностях представляло собой обоз из двух сот коней. Молва ? том, что митрополит
отправляется на доброе дело обрашения латинян к правой вере была настолько
сильна, что даже упрямых новгородцев побудила уступить в пользу митр. Исидора те
доходные статьи, которых они так долго не давали его предместникам. Митрополит
Исидор, отправившись из Москвы 8 сентября 1437 г., сам прибыл через месяц в
Новгород. Здесь он был встречен с великим торжеством и получил "честь велию" от
владыки (т.е. денежное подношение), а новгородцы "даша ему суд по старине."
Новгородцы были осведомлены ? планах и нуждах митрополита, вероятно, даже
официальным путем, через своего владыку, которого вызывал к себе зачем-то митр.
Исидор еще в июле месяце. Из Новгорода митрополит переехал в Псков и здесь
устроил себе, конечно, не без содействия великого князя, новый источник доходов.
Он изъял псковскую область из-под ведения новгородского епископа и отобрал ее
вместе с владычными вотчинами во временное пользование митрополичьей кафедры.
Помимо этого псковичи, так же, как и новгородцы, почтили митрополита "пирами
многими и дарами великими." Эту особую щедрость новгородцев и псковичей
приходится объяснять их исконной привычкой иметь торговые и бытовые связи с
латинянами по вере. Мечта ? религиозном примирении могла манить их и
коммерческими перспективами. Запасшись богатыми средствами, Исидор продолжал
свой путь на Ригу через Юрьев. ? первом же немецком городе Вербек (при устье
Эмбаха) митрополита встретил латинский епископ Юрьевский с великой помпой и
многими дарами. Этим он воздавал честь цели путешествия русского митрополита, а
может быть, и особенным униональным симпатиям его, известным по участию Исидора
в Базельском соборе. ? Юрьеве митрополиту снова была устроена торжественная
встреча соединенным обществом православных и латинян во главе с духовенством той
и другой группы. Исидор за честь, оказанную ему латинянами, отплатил честью. Он
прежде всего приложился к кресту, предносимому латинским духовенством, а затем
уже к крестам православным, и проследовал за латинским крестом до костела.
Впоследствии этот поступок подвергся особенно невыгодному перетолкованию со
стороны русских. Из Юрьева митр. Исидор отправился на Ригу и морем на Любек. Из
Любека он по прямой линии к югу спустился через германские города в Нюренберг,
Аугсбург, Альпийскую дорогу в Феррару, куда и прибыл почти через год по выезде
из Москвы, именно 18 августа 1438 г.
Греки приехали в Феррару еще в марте. Но собор до прибытия митрополита Исидора в
собственном смысле еще не открывался. Для греков всего нужнее были тут
европейские государи, или их представители. Между тем, ни один из них не хотел
явиться в Феррару, а все были на стороне собора Базельского (1431-1443 г.). По
просьбе византийского императора, папа послал легатов за государями, и в
ожидании их, с 9 апреля 1438 г. назначил предварительные частные совещания между
избранными представителями латинской и греческой партии. Эти частные переговоры
продолжались до 8-го октября (1438 г.). Тогда, после напрасных ожиданий прибытия
государей, открыты были торжественные соборные заседания. Греки упорно
отстаивали свои мнения, и не предвиделось возможности подействовать на них
доводами разума. Папа, на счет которого они содержались, начал урезывать им
выдачу средств содержания и, наконец, совсем прекратил ее. ? январе 1439 г.
собор был перенесен во Флоренцию. Там, при пособии богатых граждан, выдача
содержания грекам была возобновлена, но вскоре, в целях нравственного давления,
опять прекратилась. Не видя толку от догматических препирательств, в которых
одна сторона тщетно ожидала уступок от другой, папа предложил грекам крутую
альтернативу: или принять к Пасхе 5-го апреля все латинское вероучение, или
уезжать обратно. Пущено было в ход и золото. Несчастные греки заколебались.
Наиболее податливые из них специально приглашались к папе и оттуда возвращались
поборниками соединения. Отступление началось с русского митрополита Исидора и
никейского Виссариона. Они склонили на уступки царя и умиравшего патриарха
Иосифа. Затем, путем разных притеснений и давлений были вынуждены на унию и все
остальные греческие иерархи, кроме Марка Ефесского. 5-го июля 1439 г. они
подписались под актом унии, по их собственным словам "со стенанием и плачем в
глубине сердца."
Путешествие митрополита Исидора на Флорентийский собор и самый собор описаны
двумя его русскими спутниками и очевидцами, состоявшими в свите единственного
русского епископа Авраамия Суздальского. Неизвестный по имени суздалец издал
"Путевые записки" данного путешествия, а суздальский иеромонах Симеон написал
"Повесть об восьмом (Флорентийском) соборе." Оба автора, как явствует из их
произведений, сделали это по официальному поручению, и, следовательно, взяты
были во Флоренцию в виду их сравнительной образованности и способности к
литературному труду: одному было поручено вести дневник путешествия, а другому
запись соборных деяний. Автор "Путника," по некоторым признакам человек светский
- дьяк, ведет свои записки в спокойно-официальном тоне, чуждом отрицательного
отношения к западному христианству и состоявшейся унии. Исидора он везде
называет почетным титулом "Господина," Флорентийский собор называет "святым
собором" и с канцелярским безучастием сообщает ? конечном результате: "написаны
грамоты сбора их, како веровати во святую Троицу." Иным характером отличается
"П?весть" иеромонаха Симеона. Как лицо духовное, он не мог выдержать
официально-объективного отношения ко всему латинскому. Вначале протокольную
запись соборных деяний Симеон также старался вести в духе официальной
беспристрастности, но затем, когда, после ссоры с Митр. Исидором, он обрабатывал
свою "Повесть" в Новгороде и в Москве, искренняя точка зрения русского человека
в ней обнаружилась вполне. От первоначальных записей в "Повести" проскальзывает
название Флорентийского собора "вселенским собором," но чаще Симеон именует его
"латинским, не благословенным собором," католические храмы "божницами," папу и
кардиналов - буями и заносчивыми, греков сребролюбцами и людьми продажными и
превозносит только свою "великую и славную русскую землю" и ее "благоверного и
истинно-православнаго великого князя." На основании двух указанных произведений
? Флорентийском соборе составлены были русскими людьми и другие сказания, из
коих особенно замечательное "слово избранно от свв. писаний, еже на латыни, и
сказание ? составлении, осьмаго собора латинскаго," ? котором скажем ниже.
? состоявшемся акте Флорентийской унии русскому митр. Исидору принадлежит не
какая-нибудь заурядная роль, а первостепенная роль инициатора и главного его
устроителя. Иосиф, епископ Метонский, участник собора, говорит, что Исидор
первый начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных
папой, и решительно повлиял в этом смысле на самого императора, пользуясь своим
громадным авторитетом. А насколько велик был этот последний, видно из того, что
Исидора прочили в преемники скончавшемуся на соборе патриарху Иосифу. Русское
"Слово ? составлении осьмаго собора" всю вину унии возлагает на Исидора,
обращаясь к нему с укоризнами: "царя обольстил еси, патриарха смутил еси и
царствующий град погибели исполнил еси." Сам папа в своей грамоте Исидору,
говорит ему: tе, сujus virtus еt diligеntiа in hас sаnсtа uniоnе аdmоtum
соgnоvimus prоfuissе, за что, по свидетельству Симеона Суздальца, "ни единого
возлюби папа митрополита, якоже Исидора." Для объяснения мотивов, побудивших
Исидора сделаться столь ревностным униатом, мы не имеем прямых данных. Вероятно,
здесь имеет главное значение отчаянный патриотизм, не видевший другого исхода
для спасения империи от турок. ? ответ на папский ультиматум, после
продолжительных и бесплодных догматических прений, Исидор первый отозвался в
таком роде: "лучше душою и сердцем соединиться с латинянами, нежели, не окончив
дела, возвратиться ни с чем, куда - и когда?" По его мнению, это значило
потерять отечество. Новое предположение для объяснения личности митрополита
Исидора выдвигает наш соотечественник, византинист г. Регель, издавший в 1891 г.
(СПБ) в своих Аnаlесtа bуsаntinо-russiса письма Исидора к итальянскому гуманисту
Гуарино Гуарини. Содержание писем, правда, не дает никаких существенных черт для
характеристики мировоззрения Исидора, но явствующий из них факт близкого,
дружеского знакомства его с итальянским гуманистом вызывает г. Регеля на
предположение, что и сам Исидор, подобно своим образованным современникам
Гемисту Плитону и Виссариону Никейскому, был гуманист, т.е. человек настолько
отрешившийся от твердой почвы церковности, что для него были совершенно
безразличными мелкие вероисповедные разности отдельных церквей. С этим
предположением как будто гармонирует и образ поведения Исидора на соборе. Он -
многосведущий философ, на диалектику которого греки возлагали большие надежды,
молчит во все время, пока продолжаются богословские рассуждения (догматика не
трогает его сердца; он к ней индифферентен) и начинает говорить только тогда,
когда богословию пришел конец и наступил момент практической сделки... Под актом
унии Исидор подписывается с особым сочувствием. Тогда как другие писали: ??????
????????, ????????? ????????, просто - ????????, он, в отличие от всех, написал:
??????? ??? ???????? ???????? т.е. "подписуюсь с любовью и одобрением."
Единственный русский епископ, приведенный Исидором на собор, Авраамий
Суздальский, также принужден был своим "господином," после недельного заключения
в темнице, приложить свою руку. Посетитель флорентийской Медичейской библиотеки
и теперь может читать на подлинном соборном акте, среди причудливых греческих
завитков, единственную ц.-славянскую робкую, но каллиграфически четкую, подпись:
"Смиренный епископ Авраамие суждальский подписую."
Пред отправлением в обратный путь Исидор получил от папы сан
кардинала-пресвитера и звание легата от ребра апостольского (lеgаtus dе lаtеrе)
для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (т.е. вероятно Галичины). ?
конце 1439 г. Исидор отправился на Русь через Венецию; затем морем до
хорватского берега; отсюда через Загреб, Буда-Пешт и Краков в Литву. Из
Буда-Пешта в начале 1440 г. он отправил в область своего легатства окружное
послание, в котором с торжеством и радостью провозглашает ? состоявшемся
соединении церквей. "Приимите," обращается он к православным, "сие святое и
пресвятое соединение и единоначальство, с великою духовною радостью и честью -
вы же латинстии роди тех всех, иже в гречестей вере суть, истинно веруйте, без
всякаго размышления, суть во вси крещени и крещение их свято и есть и испытно
(признано) от римския церкве." Православных митрополит убеждает без всякого
сомнения ходить в латинские церкви и приобщаться от опресноков, а латинян
наоборот. Не доезжая до Кракова, митрополит Исидор был гостеприимно встречен
латинским епископом краковским; в самом Кракове имел свидание с польским
королем; здесь же он совершал греческую литургию в католическом соборе, а по
соседству с Краковом в г. Тарновце участвовал вместе с одним польским епископом
в освящении костела. Отсюда Исидор отправился уже в города собственной
митрополии: Перемышль, Львов, Галич, Холм и т.д. до Вильны, куда прибыл в
августе 1440 г. Из Вильны он еще раз возвращался в южную Русь (был между прочим
в начале 1441 г. в Киеве) и только в марте этого года приехал в Москву.
Принесенная митр. Исидором на польско-литовскую Русь уния, ? которой так давно
мечтали тамошние государственные политики, казалось бы, должна была их
чрезвычайно обрадовать и отныне утвердиться в западно-русской церкви. Но на деле
этого не случилось. Во-первых, польское духовенство того времени еще не
отличалось таким наступательным активизмом, как им впоследствии оно заразилось
под влиянием иезуитов. Во-вторых, из двух тогдашних пап: Евгения IV, устроителя
Флорентийской унии, и Феликса V, избранного собором Базельским, поляки не
признавали ни того, ни другого и потому формально затруднялись принять акт унии
от непризнанной ими власти. В-третьих, король польский Владислав Ш перед самым
приездом Исидора в Польшу был избран в короли венгерские (6-го марта 1440 г.).
Повидавшись с Исидором в Кракове, он менее чем через месяц отбыл в Венгрию и
оттуда уже не возвращался до своей смерти, которую он нашел в битве с турками
при Варне 10 ноября. 1444 г. Занятый бурными делами своего нового королевства,
Владислав совсем не думал ? церковной уний и только в конце своей жизни, в 1444
г., признав папу Евгения, он издал с своей стороны указ, которым признавалась
также и Флорентийская уния: и духовенство обоих обрядов сравнивалось по своим
правам. Это было все, что он сделал для утверждения унии в Польше. Что касается
государя литовского, то и он был в момент приезда Исидора в таком положении,
которое не располагало его взяться за щекотливое дело введения унии. Именно:
князь литовский Казимир был избран на место убитого 20 марта 1440 г. Сигизмунда.
Но, как избранник одной партии, имевший себе соперника в лице сына убитого
Сигизмунда, он чувствовал себя нетвердым на великокняжеском престоле и
неправоспособным к каким-либо серьезным предприятиям, даже и по своему личному
характеру. Таким образом, церковная уния в пределах Польско-Литовского
королевства на первых порах очутилась без государственной поддержки и тем самым
обречена была на полный неуспех. Православные литовские князья приняли митр.
Исидора дружелюбно, как своего законного начальника, находя возможным на
практике как бы замалчивать его униатство и кардинальство. Киевский князь
Александр Владимирович дал в 1441 г. "отцу своему Сидору, митрополиту киевскому
и всея Руси" особую грамоту, которой подтверждались исконные права митрополита в
области киевской: имущественные, судебные и финансовые.
Но не так был принят митр. Исидор вместе с своей унией в Москве. Пока Исидор
медлил в Литве, желая подготовить Москву к мысли ? принятии унии, Москва,
наоборот, успела за это время добыть сведения ? состоявшемся во Флоренции
соборном акте, определить свое отношение к нему и наметить способ
противодействия. Боярин великого князя Фома и Симеон Суздалец, рассорившись с
митр. Исидором в Венеции, поспешили в Москву ранее других и поведали ?
неприятной истории заключения унии. Вслед за ними, в сентябре 1440 г.
возвратились и некоторые другие спутники митрополита Исидора, во главе с
епископом суздальским Авраамием. Рассказы всех этих противников Исидора должны
были окончательно подготовить взгляд на него, как на еретика, с которым не может
быть примирения. Пред москвичами все же еще оставался крайне недоуменный факт
вероотступничества всей греческой иерархии, начиная с царя и патриарха. Но и тут
истинную сторону дела, т.е. фактическое неприятие унии народом и духовенством,
отчасти успели уяснить русским в своем послании твердые защитники отеческой веры
- святогорские иноки. Москва, таким образом, к приезду Исидора уже могла
исполниться решимостью встать на защиту православия и отвергнуть изменника
митрополита. Конечно, в необыкновенное затруднение ставило великого князя и
русских епископов то обстоятельство, что, восставая против Исидора, им
приходилось отвергать и авторитет уполномочившей его КПльской патриаршей власти,
признавать тем самым и ее еретической. Не имея смелости быть настолько
последовательными, в Москве сначала позволили митр. Исидору на деле выявить свою
вину, а затем уже придрались к нему, как будто бы единичному деятелю.
Митр. Исидор приехал в Москву 19 марта 1441 г. в третье воскресенье великого
поста. По обряду папского легата, он въехал в город с преднесением латинского
креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии митр.
Исидор велел поминать на первом месте не имя КПльского патриарха, а имя папы
Евгения IV. После литургии митрополит приказал своему протодиакону прочесть во
всеуслышание с амвона соборный акт 5 июля 1439 г. об унии. Затем передал
великому князю послание от папы, в котором Василий Васильевич приглашался быть
усердным помощником митрополиту в деле введения унии. Быстрота и натиск, с каким
действовал Исидор, настолько смутили князя, бояр и епископов, что они в первый
момент как бы растерялись: "вси князи," говорит летописец, "умолчаша и бояре и
инии мнози, еще же паче и епископы русскиа вси умолчаша и воздремаша и уснуша."
Собравшись с духом, через три дня на четвертый великий князь Василий Васильевич
объявил Исидора еретиком и приказал арестовать его. Тогда, "вси епискупы рустии
возбудишася; князи и бояре и вельможи и множество христиан тогда воспомянуша и
разумеша законы греческия прежния и начаша глаголати святыми писании и звати
Исидора еретиком." Митрополита-униата заключили в Чудовом монастыре. Собор
русского духовенства, обличив ересь Исидора, увещевал его раскаяться и чрез то
получить милость. ? виду непреклонности Исидора, его устрашали даже
перспективами мучительной смертной казни и продолжали держать в заключении.
Видимо, в Москве особенно не желали оказаться церковными бунтовщиками и, через
отвержение Исидора, как бы отречься от церкви греческой. Поэтому и хотели
упростить дело посредством обращения самого Исидора. Но обращение не удалось.
Прошли весна и лето. Князь был по-прежнему в великом затруднении: как ему быть с
еретиком-митрополитом? Но последний разрубил гордиев узел: в ночь на 15 сентября
он бежал из своего заключения. Видимо, довольный таким исходом дела, великий
князь посмотрел сквозь пальцы на бегство и запретил догонять беглеца. Из Москвы
Исидор бежал через Тверь в Новгородок к литовскому великому князю Казимиру, а
оттуда вскоре в Рим.

Церковное самоуправление Москвы по изгнании м. Исидора.
После низвержения митр. Исидора, пред русскими вставал очень трудный вопрос ?
способе замещения своей митрополичьей кафедры - трудный особенно с той точки
зрения, с какой они на него смотрели. Оба представителя высшего церковного
авторитета - император Иоанн Палеолог и патриарх Митрофан (заменивший в 1440 г.
умершего Иосифа) были униатами. Отвергнув Исидора за унию, русские
последовательно должны были разорвать союз и с формально-униатской церковью
КПльской. Но на это у них не хватало мужества: не наступил еще момент
исторической зрелости, когда столь самостоятельное отношение к старейшей церкви
не могло бы уже казаться невозможным. Желая совместить несовместимое, русские
решили устроить довольно хитрую комбинацию. Они надумали поставить себе
митрополита самостоятельно и в то же время всячески сохранить видимость
формального единения с церковью КПльской, разобщившись с ней фактически. При
практическом осуществлении намеченной программы действий пришлось vоlеns -
nоlеns допустить некоторые несообразности. Именно, для сохранения формального
единения с КПлем необходимо было поставить митрополита с ведома и благословения
патриарха. Каким же образом можно было испросить благословение у
патриарха-униата на поставление митрополита чисто-православного? Прямого пути
для этого не могло быть, и русские пошли околицей. ? 1441 г. пишется к патриарху
послание, в котором он представляется якобы по-прежнему главой православия. Ему
русские доносят ? деяниях, осуждении и извержении митр. Исидора. Объявляют все
дело Исидора "чуждым и странным от божественных и священных правил" и настойчиво
уверяют патриарха, как будто ради злой иронии, в своей твердой и непоколебимой
преданности православию. По бесхитростной логике из данной предпосылки следовала
бы только просьба к патриарху - вместо еретика-митрополита прислать другого,
православного. Но такой вывод, будучи формально правильным, по существу
представлял бы внутреннюю нелепость. Логика в данном случае была, напротив,
намеренно "дипломатическая," и вывод делался из сокровенно, а не на лицо, данной
посылки. Именно - из нежелания русских состоять в фактическом общении с
патриархом-униатом. Отсюда и просьба великого князя состояла в том, чтобы
дозволено было русским совершенно самостоятельно и независимо от патриарха
поставить себе митрополита домашним собором епископов. Столь смелую и
неожиданную просьбу нужно было и мотивировать как только можно основательно и
благовидно. Формулировка самой просьбы и мотивов ее была такова: "И просим
святейшее ти владычество, да с святым царем и со всем божественным и освященным
собором, воззревше в святая ваша и божественная правила греческая и рассудивше и
за нужу далечнаго и непроходимаго путешествия и за нахождение на наше
христианство безбожных агарян и за неустроения и мятежи, еже в окрестных нас
странах и господарей умножения, свободно нам сотворите в нашей земли поставление
митрополита, еже и за сию нужу, яко и духовная дела вся каждому православному
христианину и наша сокровеннаа, а госьподскаа потребнаа, словеса и дела нужно
нам делати с митрополитом толкованно младыми человеки, от них же лепо есть что
таити, и тии преже инех уведают; и того ради просим святое ти владычество,
послете к нам честнейшее ваше писание, яко да... собравше в отечествии нашем и
по благодати Св. Духа избравше кого человека добра, мужа духовна верою
православна, да поставят нам митрополитом на Русь, понеже и преже сего за нужу
поставление в Руси митрополита бывало." Дипломатическая мотивировка, как видим,
совершенно слаба и неудачна: дальность и трудность путешествий в КПль, незнание
греками-митрополитами русского языка - причины, существовавшие с самого начала
русской митрополии; нашествие татар, мятежи в окрестных странах и умножение
господарей приведены, очевидно, лишь для внешнего впечатления, без ясного
сознания: как все это могло служить препятствием к поставлению русского
митрополита в Царьграде? Связав себя ошибочным каноническим убеждением, что
нельзя самовольно отделиться православной русской церкви от патриарха-униата,
великий князь, чтобы склонить патриарха - дать русским разрешение на
самостоятельное поставление митрополита, принужден был прибегать и к прямой
фальши. Так он, вопреки подлинным намерениям, уверяет патриарха: "а мы ? сем
хочем Божиею благодатию по изначальству нашего православнаго христианства,
посылание и сопрошание и любовь имети с святым царем и святейшаго ти
благословения и молитвы требовати и желати хощем донележе Бог благоизволит и
земля наша доколе имеет стояти, и никакоже разлучно от вас имать быти наше
православное христианство до века." Но очень возможно, что помимо неизбежной
дипломатичности, в этом русском обращении к КПлю и нет совсем грубой фальши,
если предположить, что оно было написано на случай ожидавшегося переворота в
КПле от горькой вынужденной унии к искреннему православию. Святогорцы и народные
греческие осведомители, конечно, поддерживали в Москве такие надежды. ? таком
случае внутреннее противоречие послания находит свое объяснение. С одной
стороны, греческая сторона мыслится действительно православной и канонически
правомочной дать русским автономию - автокефалию, а с другой - требование
автономии свидетельствует ? внутреннем недоверии к КПлю, раз уже согрешившему в
акте унии.
Неизвестна судьба этого интересного послания. Оно сохранилось до нас еще в
другой редакции с датой 1445 г. Возможно, что в 1441 г. оно не было послано в
КПль и отправлено только уже в 1445 г., когда, после смерти патриарха Митрофана
(+ 1-го августа 1445 г.) русские могли питать большие надежды на уступчивость
одного императора-униата без патриарха. Во всяком случае из КПля не было
получено никакого положительного ответа на русскую просьбу, как и следовало
ожидать по ее характеру.
Русские, однако, до конца остались верными своей боязни - открыто объявить
формальный церковный разрыв с КПлем, и решились только на фактически-неизбежный
поступок самовольного (помимо дозволения патриарха) поставления себе
митрополита. И на это решились не вдруг. Правда, медленный ход дела в
значительной степени зависел и от внешних нестроений на московском престоле.
Великий князь Василий Васильевич в 1445 и 1446 гг. перенес целых два плена: у
татар и у своего соперника Дмитрия Юрьевича Шемяки. Возвратился на свой стол он
только 17 февраля 1447 г. Но самостоятельное поставление митрополита состоялось
только в декабре 1448 г. B объяснение этой медлительности дозволяем себе сделать
предположение, что какие-нибудь ревнители православия с Востока - иерархи или
иноки (Афонские, с которыми велись тогда живые сношения), могли поддерживать у
русских надежду, что унии в КПле скоро придет конец и восстановлена будет
православная власть. Несомненно затем, что причиной замедления были колебания по
поводу трудного для русских канонического вопроса: имеют ли они право, при
неправославии патриарха, поставить себе православного митрополита своими
собственными епископами? Что дело обстояло действительно так, об этом и
положительно свидетельствует святитель Иона в одном из своих посланий говоря,
что великий князь "довольне в многыя времена советовался" об этом вопросе с
своим духовенством.
Но обстоятельства заставили московского государя поторопиться и быть
решительнее. Возникла опасность, что на Русь снова может вернуться изгнанный
Исидор, который из Рима перебрался в КПль и изыскивал меры фактически
восстановить свою власть над русской церковью. Князья и духовенство Западной
Руси не относились к Исидору с таким резким отрицанием, как в Москве. Епископ
Владимирский и брестский Даниил ездил в КПль, получил там поставление от Исидора
и был без протеста принят своими собратиями по епископству. Киевский князь
Александр Владимирович, в свое время дружественно принимавший митрополита
Исидора после его возвращения из Флоренции, также был, конечно, склонен принять
к себе снова Исидора и унию. Нам известно послание константинопольского
униатского патриарха Григория Маммы к этому князю с разъяснением условий
принятой греками унии и с таким обещанием: "а коли приидет к вам преосвященный
митрополит киевский и всея Русии и всечестный кардинал кир Исидор, ? Св. Дусе
возлюбленный брат и сослужитель нашего смирения, он научит и накажет вас ? всем
словом и делом."
Итак, если было немыслимо возвратиться Исидору на Москву, то, по-видимому,
вполне возможно было для него отторгнуть под свою власть западную часть русской
митрополии.
Боясь такой перспективы, в Москве преисполнились решимостью нарушить
воображаемые права над русской церковью патриарха-униата и собором русских
епископов поставили 15 декабря 1448 года "митрополитом на всю Русь" уже давно
нареченного на этот пост рязанского епископа Иону. "Совершается," говорит
летописец, "приношение божественныя службы и возлагается на плещо его честный
омофор и посох великий митрополич дается в руце его, и тако с благобоязньством
совершает святую службу и благословляет народ."
Посягнув таким образом, с своей точки зрения, на права патриарха, русские были
очень обеспокоены ожиданием каких-нибудь неприятных осложнений и последствий
своего деяния. Была между самими русскими партия, не признававшая законности
поставления митрополита Ионы. Известно ? преподобном Пафнутии Боровском, что он
соблазнялся поставлением митрополита Ионы, не позволял в своей обители называть
его митрополитом и исполнять его указы. Позванный по этому делу в Москву, он
объяснялся с митрополитом "негладостно и неподобательно, яко же подобает
гладостно и подобательно великовластным глаголати," за что митр. Иона бил его
своим жезлом и посадил его в оковах в темницу для покаяния. Некий боярин Василий
Кутуз также не признавал архипастырской власти св. Ионы и не хотел принимать его
благословения. Но, боясь домашних протестантов, русские с опасением выжидали,
как отзовутся на поставление митрополита Ионы КПльские власти, которых не
трудились даже извещать ? совершившемся факте. Однако обстоятельства сложились
для русских так благоприятно, что КПль должен был без возражений, молчаливо
признать правильность поставления митрополита Ионы. Последний был поставлен в
самом конце 1448 г., а в начале 1449 г. в КПле, вместо умершего устроителя
флорентийской унии императора Иоанна Палеолога, вступил на престол брат его
Константин, который объявил себя сторонником православия. Православный
император, конечно, не мог допрашивать и винить русских за то, что они поставили
себе митрополита независимо от униатского патриарха. Поэтому, когда Константин в
1451 г. формально восстановил у себя православие, изгнав патриарха Григория
Мамму, великий князь московский Василий Васильевич в июле 1452 г. заготовил для
отсылки императору доклад, с оправданием самостоятельного поставления у себя
митрополита Ионы и с предложением восстановить согласие и союз с КПльской
церковью. Поздравив императора с восшествием на прародительский престол "в
утверждение всему православному христианству греческих держав и владетельствам
русския земли," великий князь излагает ему по порядку все дело митрополитов
Исидора и Ионы. Интересна здесь одна, как бы попутно приводимая, подробность,
которая, очевидно, считалась аргументом в пользу домашнего поставления
митрополита Ионы. По уверению великого князя патриарх благословил Иону на
митрополию еще в первое его путешествие в КПль, когда прежде него на Русь
назначен был Исидор. Тогда патриарх будто бы сказал Ионе: "что делать? ты не
успел придти к нам, а мы другого на ту святейшую митрополию поставили и не можем
переменить сделанного; Исидор уже числится митрополитом русским. Ты Иона поди на
свой стол на рязанскую епископию, а что устроит воля Божия об Исидоре - умрет
ли, или иначе, что с ним случится, ты тогда и будешь после него на Руси
митрополитом." Изложив историю митр. Исидора, великий князь говорит ? своих
долговременных заботах и горячих желаниях устроить законным образом престол
русской митрополии с ведома и согласия Царьграда. Но осуществить их ему мешали
различные серьезные препятствия; во-первых, "в благочестивых державах
(греческих) в церкви Божьей разгласье бысть (т.е. уния)"; во-вторых, пути к КПлю
были крайне затруднены разбойниками и грабителями; в-третьих, русское
правительство слишком озабочено было политическими несчастьями - нашествием
агарян и междоусобными бранями с князем Дмитрием Шемякой. ? виду всех этих
причин, пишет князь, "воззревше в божественная и священная правила свв. Апостол
и свв. богоносных отец, нужи ради обретохом не боронящих, но повелевающих,
епископы поставити большого святителя, митрополита. И по Божьей воли, благодатию
Св. Духа, и по божественным и священным правилом, собрав нашее земли святителей
и владык, и поставили есми того прежереченнаго отца нашего Иону, епископа
рязанскаго, теми нашими отцы святители, русскыми владыками, на святейшую
митрополию русскую, на Киев и на всю Русь митрополитом. И просим святое ти
царство, да не помолвиши ? том на нас, яко дерзостне сие сътворихом - не обослав
великаго вашего господства; но сие за великую нужу сотворихом, а не кичением ни
дерзостию. А сами есми во всем благочестьи, по древнему нам преданному
православию - будем до скончания веку. И церковь наша русская - от святыя Божия
церкви Премудрости Божия Святыя Софея Цариградскыя, благословения требует и
ищет, во всем по древнему благочестию повинуется ей, и тот наш отец, киевский и
вся Руси митрополит кир Иона, по томуж всячески требует оттоле и благословения и
соединения, развие нынешних новоявльшихся разгласий." ? заключение великий князь
просит императора выразить свое благословение митрополиту Ионе и оговаривается,
что писал бы ? том и патриарху, да не знает, есть ли таковой в КПле.
Из приведенного послания с очевидностью явствует, что русские при поставлении
митр. Ионы были революционерами самыми скромными, т.е. преступая на этот раз, в
виду униатства патриарха, его установившееся право посвящать русских
митрополитов, они еще не созрели до решимости воспользоваться этим поводом,
чтобы завоевать себе раз навсегда церковную автокефальность. Конечно, они
хотели, в случае формального со стороны КПля признания поставления Ионы (грамота
1441 и 43 гг.), создать из этого прецедент, опираясь на который могли бы ставить
себе самостоятельно митрополитов и на будущее время, если уния в КПле будет
продолжаться. Но лишь только уния успела там смениться официально православием,
как великий князь спешит сложить с своей совести тяготившее ее бремя
канонического раздора с церковью цареградской, т.е. великодушно отказывается от
начинавшейся было автокефалии русской церкви и просит восстановить ее прежнюю
зависимость во всех отношениях от патриарха. Однако, стечение обстоятельств само
толкнуло русских к тому, чтобы они отрешились от трусливого канонического
предрассудка, будто их церковь не может самостоятельно начать свое независимое
от КПля существование. Вышеприведенное послание было написано, но не было
отослано по назначению. Император Константин, теснимый осаждавшим КПль султаном
Магометом II, в отчаянии снова бросился в объятия унии и в том же 1452 г. начал
переговоры с папой. Узнав об этом, великий князь московский не счел нужным
отправлять к нему заготовленный акт, и вопрос ? взаимных отношениях церквей
русской и греческой опять остался невыясненным на некоторое, впрочем
непродолжительное время. 29 мая 1453 г. КПль был взят турками. Хотя после этого
там и восстановлены были снова православные патриархи, но они очутились в такой
обстановке, с зависимостью от которой никак не могли помириться русские люди.
Посему падение КПля и послужило для них крупным толчком к установлению своей
фактической независимости от патриархов; каким в частности образом - об этом
скажем несколько ниже, а теперь обратимся к обстоятельствам митрополичьей
деятельности святителя Ионы.

Митрополит Иона (1448-1461 гг.).
Будучи в положении естественного помощника великого князя московского,
митрополит Иона имел многократные поводы послужить своим иерархическим
авторитетом интересам его власти и возвышению Москвы. Так, св. Иона принимал
деятельное участие в продолжительной борьбе московского князя Василия
Васильевича из-за великого княжения с Дмитрием Юрьевичем Шемякой, который имел
претензии на великокняжеский стол по древнему праву родового старшинства. ?
начале, правда, Шемяка, завладевший великокняжеским столом в 1446 г., своими
вероломными обещаниями склонил Иону к одному действию, направленному во вред
Василию Васильевичу. Иона выдал Шемяке, за своим ручательством, сыновей Василия,
но тотчас же восстал против вероломного князя, как только тот злоупотребил его
доверчивостью. И сам Василий Васильевич впоследствии ничего не имел против
митрополита Ионы, очевидно зная, что поступок святителя был результатом просто
незлобивой ошибки. С тех же пор, как в 1447 г. Василий Васильевич согнал Шемяку
с великокняжеского стола, св. Иона уже не переставал всячески помогать великому
князю смирить его соперника. Писал Шемяке от лица всего русского духовенства
смирительную грамоту с угрозой церковного отлучения. Такие же грамоты разослал к
сторонникам Шемяки: неоднократно писал новгородцам и в мятежную колонию - Вятку.
Помогал митрополит Иона московскому князю насколько мог своим авторитетом и в
борьбе с внешними врагами - татарами. Татарское иго над Русью почти уже совсем
ослабело, но приходилось еще считаться с частыми набегами и расплачиваться с
эфемерными победителями не совсем легкой "данью." Великому князю существенно
необходима была для облегчения этой борьбы согласная помощь князей удельных, ?
чем и просил последних митрополит в специальных к ним посланиях, стараясь иногда
действовать на них и через местных епископов. Еще одно
церковно-правительственное деяние митр. Ионы также может быть учитываемо, как
содействие возвышению авторитета Москвы. Это - торжественное причтение к лику
святых митр. Алексия, нетленные мощи которого были найдены по случаю постройки
церкви в Чудовом монастыре.
Государственное значение и государственный авторитет митрополита сохраняли при
св. Ионе еще прежнюю свою силу. Иона при Василии Васильевиче, как и прежние
митрополиты, во всех важных делах государственных был неизменным советником. К
нему, как к ходатаю и поручителю, обращались все, имевшие дипломатические дела с
Москвой: польский король, псковичи, Шемяка и его союзники...
Хотя митр. Иона и был в полном смысле ставленником Москвы, однако продолжал еще
некоторое время быть фактическим митрополитом всея Руси. Но об утверждении своей
власти над литовской половиной митрополии он должен был предварительно особо
позаботиться. После бегства митрополита Исидора из России, Литовская Русь, как
мы видели, могла еще снова принять его, как своего законного начальника, ? чем
Исидор и вел с ней переговоры как раз пред самым поставлением Ионы. Решаясь на
это поставление, великий князь Василий Васильевич сносился с великим князем
литовским и вместе с королем польским Казимиром (1440-1492) и только по
получении от него согласия, созвал собор, рукоположивший Иону.
Однако, русские епархии литовского государства не сразу оказались под властью
митроп. Ионы. Только в следующем 1449 г. митр. Иона, пользуясь состоявшимся
между Казимиром и Москвой мирным договором, выхлопотал себе у повелителя Литвы
право фактического управления литовско-русскими епархиями. Для увещания
православного населения этих епархий - подчиниться митрополиту, поставленному на
Москве, Иона писал особые послания, из которых до нас сохранилось два: 1) ко
всем князьям и панам и боярам и наместникам и воеводам и всему купно
литовско-галицкому людству и 2) к киевскому князю Александру Владимировичу.
Согласие населения, видимо, было получено, и Казимир грамотой от 1451 г.
подтвердил за Ионой право на "столец митрополичь киевский и всея Руси, как
первие было по уставлению и обычаю русского христианства."
Этим актом подчинялись московскому митрополиту епархии Литвы, но оставлялись вне
сферы его влияния епархии Галицкие. При тогдашнем разделении Литвы и Польши,
Казимир в Польше не имел той полноты государственной власти, как в Литве, и
должен был в большой степени подчиняться воле народа польского. Галичина же
принадлежала к собственной Польше, как ее завоеванная часть, и там король
прислушивался более уже к голосу латинского духовенства и соображался с
интересами узко-национальными. Вот почему и специальные ходатайства Ионы ?
подчинении ему галицких епархий Казимир оставил без последствий.

Окончательное разделение Русской митрополии (1458 г.).
Десять лет митр. Иона управлял митрополией "всея Руси," т.е. обеих ее половин,
московской и литовской. Но в 1458 г. литовская половина была отторгнута из-под
его власти и, на этот раз, отторгнута не на краткий срок, а на тот долгий период
времени, за который успела сложиться особая своеобразная история западнорусской
церкви. Произошло это важное событие при следующих обстоятельствах.
Митр. Исидор, осужденный и низложенный в Москве, бежал в Рим к папе. Понятно,
что в Риме не признавали никакой силы за московским приговором, считали Исидора
законным первосвятителем Руси, а Иону - узурпатором. Насколько было бы безумной
химерой мечтать водворить Исидора снова в Москве, настолько не теряли в Риме
надежды - восстановить его власть над литовско-галицкой частью русской церкви.
Но для немедленного осуществления этого плана римским политикам нужно было
выжидать некоторое время и преодолеть некоторые препятствия. Отношения Литвы и
Польши, соединенных под властью Казимира, были тогда настолько натянутыми, что в
некоторые моменты приближались к совершенному разрыву. Для проведения в Литве
польско-латинского влияния время было неблагоприятное. Однако папа Каллист III
добился-таки в 1458 г. того, что Казимир согласился на отнятие Литвы у Ионы и
передачу ее Исидору. Исидор в то время был вероятно уже стар (+ 1463 г.) и не
захотел идти на Русь сам. Папа оставил его с титулом московского и с номинальной
властью над епархиями Московской Руси, а для фактического управления
литовско-русской церковью назначил ученика и бывшего протодиакона Исидорова -
Григория, который и был посвящен в сан митрополита русского в Риме экс
патриархом КПльским Григорием Маммой. Утвердительная грамота новопоставленному
русскому митрополиту была выдана уже преемником папы Каллиста III - Пием II.
Когда слухи ? римской затее дошли до Москвы, здесь попытались употребить все
средства для сохранения старого положения. Великий князь Василий Васильевич
отправил увещательное посольство к Казимиру, а митр. Иона - такое же посольство,
состоявшее из троицкого игумена Вассиана и кирилловского Кассиана, ко всему
литовскому православному духовенству и дворянству, а вслед за посольством
адресовал ко всему русскому населению окружное послание, убеждая в нем
православных стоять за свою веру до последней крайности и не сдаваться
митрополиту-униату. Но вся эта московская профилактика не увенчалась успехом.
Несколько князей откликнулись своим сочувствием на призывы митр. Ионы, но ничего
не могли сделать против власти короля, связанного особой папской буллой,
запрещавшей ему допускать в свои владения "узурпатора" Иону. С прибытием
Григория на Литву, св. Иона снова от своего лица и от лица собора
восточно-русских епископов писал епископам литовским послания против
митрополита-униата. Но, видимо, литовские епископы теперь уже сами желали быть
независимыми от Москвы, которая с течением времени становилась им все более
несимпатичной по духу: они остались безответными и, кроме одного (Черниговского
Евфимия), довольно спокойно приняли Григория. Отсюда начинается особая история
западнорусской церкви, и от Григория ведет свое начало ряд независимых от Москвы
западнорусских митрополитов.
Король Казимир, в увлечении успехами Григория, дошел даже до смелого предложения
московскому князю Василию Васильевичу чрез особое посольство - принять Григория
к себе, на Москву на место Ионы, в виду старости последнего... По поводу такого
странного предложения Казимира, св. Иона нашел нужным с особой торжественностью
подтвердить свое положение. ? конце 1459 г. он позвал в Москву на собор всех
епископов своей митрополии и попросил их дать письменное обещание - "быть
неотступными от святой церкви московской, от митр. Ионы и во всем повиноваться
ему, а по отшествии его к Богу, повиноваться его законным преемникам; к
отступнику же от православной веры, Исидорову ученику Григорию, отлученному от
св. соборной церкви, нам, архиепископам и епископам русской митрополии не
приступать, грамот от него никаких не принимать и совещаний с ним не иметь ни ?
чем." ? этом документе в первый раз говорится ? русской церкви, как "церкви
московской." Такое название восточно-русской церкви особенно характерно в данный
момент разделения митрополий, т. к. окончательное их распадение произошло именно
от того, что русская митрополия сделалась Московской. Если и прежде существовали
причины для разделения и делались очень настойчивые к тому попытки, то все же
эти попытки не увенчались полным успехом, потому что назначение митрополитов на
Русь зависело от власти КПльских императора и патриарха, и раз нарушенное
единство русской митрополии, при их желании, снова могло быть ими восстановлено.
Теперь же, когда с митр. Ионы начинается на Руси ряд митрополитов, избираемых и
поставляемых в Москве, преимущественно по воле одного московского князя, причем
митрополит не только оставался жить в Москве, но и был московским подданным, -
политика литовско-польских государей уже никак не могла помириться с таким
положением дел, и разделение русской митрополии должно было произойти неизбежно.

* * *
После 12-летнего управления митрополией, св. Иона скончался 31-го марта 1461 г.
За время его жизни и деятельности в русской митрополии произошли два крупных
события, которые историю высшего административного управления русской церкви
обозреваемой первой половины московского периода подразделяют, в свою очередь,
еще на две половины. Одно из событий количественного характера. Именно:
сокращение внешних пределов русской церкви чрез отделение от нее
литовско-галицкой части, которая с тех пор начинает жить своей особенной жизнью,
при своеобразных политических и культурных условиях, и потому заслуживает
отдельного систематического изложения. Другое - качественного свойства: это
начало фактической (хотя и не утвержденной формально) автокефалии русской
церкви. Поставление самого митрополита Ионы на Москве произошло еще без
намерения со стороны русских навсегда выйти из-под власти КПльского патриарха.
Русские в настоящем случае проявили до излишества скрупулезную каноническую
совестливость и не решались сделать того, что они не только с полным правом
могли, но, при тогдашних обстоятельствах, даже и должны были сделать, т.е.
открыто провозгласить своих митрополитов независимыми от патриархов-униатов. Но
такое намерение и решимость сложились, наконец, при жизни митр. Ионы, хотя
КПльские патриархи в то время стали уже снова православными. Св. Иона сам
благословил посредством особой грамоты, положенной на престоле в Успенском
соборе - быть своим преемником ростовскому архиепископу Феодосию.

Феодосий (1461 - 1464 гг.).
Он и был посвящен в митрополиты собором русских епископов в 40-й день после
кончины св. Ионы (+ l461 г.).
Как мы уже говорили, на дерзновенно самостоятельное поставление московских
митрополитов решительно повлияла катастрофа падения КПля. Ключом к объяснению
связи между этим событием и началом русской церковной автокефалии служит один
литературный документ официального характера. Правительство русское, после
самостоятельного поставления митрополита Феодосия, чувствовало необходимость
оправдаться в таком "вольном" поступке пред общественным мнением и поручило
какому-то лицу, по мнению некоторых, - известному нам Симеону священно иноку
Суздальскому*), составить обширный трактат с своеобразной исторической
аргументацией в пользу законности вновь установившегося на Руси церковного
порядка. Произведение озаглавливается так: "Слово избранно от свв. писаний, еже
на латыню, и сказание ? составлении осьмаго собора латыньскаго, и ? извержении
Сидора Прелестнаго, и поставлении в русской земли митрополитов, ? сих же похвала
благоверному великому князю Василию Васильевичу всея Руси." ? состав "Слова"
входит: 1) Симеонова "повесть" ? Флорентийском соборе и сопровождавших его в
русской церкви событиях, 2) сказание ? латинах и их ересях и 3) похвала великому
князю Василию Васильевичу, как доблестному защитнику православной веры, с
известием ? поставленни митрополита Феодосия. Из приведенного общего указания
содержания "Слова" видно, что составляющая конечную цель его аргументация
ведется здесь дипломатическим путем: косвенно и издалека; она опирается на
следующих, пока еще не резко выраженных идеях: а) русское православие есть
большее и высшее, чем греческое, б) русский народ призван занять первенствующее
положение в православном мире вместо греков, в) русский государь должен
заступить в православной церкви место византийского императора. При ближайшем
рассмотрении этих идей оказывается, что они действительно составляют внутреннюю
причину происшедшего на Руси церковного переворота. Падение КПля придало
указанным идеям законченность и силу влияния на ход текущих церковных событий,
но народились и развились они на Руси постепенно. Это обстоятельство побуждает
нас оставить на время изложение одной только административной истории русской
церкви и сделать экскурс в область идейного развития русского церковного
общества и правительства.
Прежде всего, что касается мысли ? поврежденности православия у греков и
сохранении его в чистом виде у русских, то она сложилась не особенно задолго до
изучаемого момента. Бесспорной причиной такого взгляда, имевшего позднее
прискорбным последствием своим появление русского раскола, было отсутствие у нас
систематически-научного просвещения. Невежество укрепило особый взгляд на
чистоту православия, а это в свою очередь дало основание русским в подходящий
момент поднять обвинение против греков в отступлении их от чистоты православия.
Подпочвенным же глубоким корнем этого расхождения был национальный русский
темперамент, окрасивший в специфические цвета нашу религиозную психологию.
Христианство перешло к нам от греков еще в ту эпоху, когда в церковной практике
Востока царило большое разнообразие обрядов. Пока русский народ в течение
до-монгольского периода только еще вживался в новую христианскую религию и
глядел на все глазами своих учителей-греков, до тех пор и разнообразие
церковно-богослужебного обряда не смущало ни одного заинтересованного религией
сердца. С наступлением дальнейшего периода нашей истории, когда русские уже
сроднились с церковной жизнью, заинтересовались ею и стали "сметь ? ней свое
суждение иметь," а между тем, оставались людьми еще примитивно просвещенными, -
тогда неизбежно должно было произойти то, что свойственно вообще наивной
религиозности, т.е. смешение в христианстве внешности с его внутренним
содержанием, отожествление обряда с догматом. При такой точке зрения разница в
обряде становилась уже нетерпимой, как внутреннее противоречие в самом
православном вероучении. А так как предшествующая, разнообразная практика в
обрядах создала в некоторых случаях разницу между русскими и греками, то
русские, поздно обратив на этот факт свое внимание, нашли в нем для себя камень
преткновения и соблазна и задали себе вопрос: кто же виноват в отступлении от
чистоты православия, русские или греки? Выступив судьями по этому вопросу,
русские, конечно, постарались посадить на скамью подсудимых не себя, а греков,
для чего у них накопились свои основания. Во-первых, греки относились
сравнительно с русскими невнимательно ко всей церковной внешности; им,
следовательно, и приличнее было приписать искомое отступление от православия.
Во-вторых, русские не взяли в данном случае вины на себя, как это они сделали
бы, вероятно, в прежнее время, потому, что незадолго пред тем греки крайне
унизили себя в глазах русских в нравственном отношении и чрез то уронили и
вообще свой учительный авторитет. Имеем в виду факт поставления в митрополиты на
всю Русь Киприана при жизни св. Алексия и особенно скандальную историю митр.
Пимена. Наконец, греки допустили и действительное отступление от православия в
акте Флорентийской унии. Это крайне поразившее русских событие уже раз навсегда
разуверило их в чистоте православия своих прежних безапелляционных учителей в
вере. Случившуюся унию русские стали рассматривать не как наносное,
поверхностное явление греческой церкви, а как действительную порчу всего
греческого православия. Поэтому, когда в Пскове один защитник двоения аллилуйя,
ходивший пред самым Флорентийским собором в КПль и на Афон, стал ссылаться в
подтверждение своего мнения на греческий обычай, то ему отвечали, что патр.
Иосиф с русским митрополитом Исидором и с папой римским учинили 8-й собор во
граде Флорензе фряжском, что на соборе этом, который был "на сих летех," греки
"к своей погибели от истины отвернулися" и что, следовательно, "не подобает нам
принимать от греков нового учения и развращаться от греческия земли"; "на месте
святем, сиречь в соборней и апостольстей церкви Константина града теперь уже
мерзость и запустение." Митр. Иона в известном послании на Литву ? своем
поставлении между прочим пишет: "коли было в Царьграде православие," то до тех
пор и московские князья "оттуда принимали благословение и митрополита," а
теперь, подразумевается, там православия нет. Собор епископов московских в
послании по случаю прихода в Литву Григория также утверждает, что "ныне
цареградская церковь поколебалась, от нашего православия отступила." После
взятия турками КПля, русские ухватились и за этот факт, с одной стороны, как за
явный знак не благоволения Божия к грекам-отступникам, а с другой, как за одну
из причин дальнейшей порчи греческого православия. Более ясно эту мысль выразил
(около 1470 г.) великий князь Иван III Васильевич: "Большие церкви Божии
соборные," замечает он в одной грамоте, "турецкий царь в мечети обратил, а
которые церкви оставил патриарху, на "тех крестов нет, ни звону нет - погост без
звону," отсюда вывод, что "православие уже изрушилося."
Вызванные фактом греческой унии к религиозной самооценке, русские нашли, что они
не только сохранили чистоту православия, утраченную греками, но что русское
православие "вообще" выше греческого, что русские более благочестивый
православный народ, чем кто-либо. Это самопревознесение русских, так же как и
обвинение греков в отступлении, скорее искусственным образом привязалось к
Флорентийскому собору, на самом же деле вытекало из своеобразно сложившихся
воззрений их на значение церковных обрядов. Находя себя по справедливости более
усердными, чем греки, в делах наружной набожности, русские в этом-то и видели
высшую пробу своего православия. После злополучного итальянского собора, наши
предки сочли тем более необходимым подчеркивать эту свою добродетель по
сравнению с греками, что она соединилась с их героической добродетелью:
мужественным отвержением унии. Вот примеры русских религиозно-патриотических
самовосхвалений.
Симеон Суздалец в своей "повести" ? Флорентийском соборе говорит, что "в Руси
великое православное христианство боле всех." Московского князя он называет
благоверным и христолюбивым, и благочестивым, истинным православным великим
князем, белым царем всея Руси. "Белым," т.е. свободным от подданства, даней и
податей в отличие от "черного," т.е. обложенного повинностями, закабаленного,
порабощенного, каковыми оказались вскоре греки, завоеванные турками. Когда пал
КПль, русские люди начинают выражаться ? том же предмете с большей энергией.
Автор "Слова ? составлении осьмаго собора" приписывает византийскому императору
Иоанну Палеологу такие слова, "яко восточнии земли суть большее православие и
высшее хрестьянство - Белая Русь." ? том же "Слове" говорится, что "русской
земле подобает во вселенней под солнечным сиянием с народом истинного в вере
православия радоваться," потому что она "одеялась светом благочестия, имеет
покров Божий на себе многосветлую благодать Господню и исполнилась цветов,
богозрачне цветущих - Божиих храмов, яко же небесных звезд сияющих свв. церквей,
яко же солнечных луч блещащихся, благолепием украшаемых и собором святого пения
величаемых." Это благолепное благочестие составляет отличительное достояние св.
Руси и зиждется на предании древнегреческом. ? одном из посланий митр. Иона
пишет: "святая великая наша Божия церкви русского благочестия держит святая
правила и божественный закон св. апостол и устав св. отец - великого православия
греческого прежнего богоуставного благочестия."
Эти настойчивые заверения во вселенском первенстве русского народа по
православию и благочестию находили счастливую для себя опору в древнем
идеологическом фундаменте. Именно, как показывает их дальнейшее раскрытие, они
исходили из преданной нам по наследству от Византии историософской концепции,
или теории четырех царств, в рамки которых укладывалась вся мировая история.
Почерпнута была эта теория из видения пророка Даниила ? преемственном
существовании четырех царств, из которых последнее, по согласному мнению
толкователей, предназначалось существовать до скончания века и отожествлялось с
Римской империей. "Ассирийское царство," обыкновенно читается в хронографах,
"раззорися вавилоняны; Вавилонское царство раззорися Персяны; Перское царство
раззорися Македоняны; Македонское царство раззорися Римляны, - Римское царство
раззорится антихристом." "Ромейское царство," - говорит позднейший излагатель
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную || Следующая